СТО ВЕЛИКИХ ЗАГОВОРОВ И ПЕРЕВОРОТОВ - Страница 2 - Форум « SHalbuz-Dag - Территория, исполнения заветных желаний!!!
Гость !!! | RSS
Сегодня на сайте
Новые сообщения Участники Правила форума Поиск RSS
Страница 2 из 5«12345»
Модератор форума: Khufu 
Форум » Общение » История » СТО ВЕЛИКИХ ЗАГОВОРОВ И ПЕРЕВОРОТОВ
СТО ВЕЛИКИХ ЗАГОВОРОВ И ПЕРЕВОРОТОВ
« Алиюсуф » Дата: Понедельник, 17 Январь 2011, 01:55:23 | Сообщение # 1
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


СТО ВЕЛИКИХ ЗАГОВОРОВ И ПЕРЕВОРОТОВ

ВВЕДЕНИЕ

Заговоры и перевороты существуют и существовали с того момента, как человечество стало заниматься политикой. Во все времена честолюбцы бросали вызов законному обладателю трона.
И в древности находились смельчаки, пытавшиеся свергнуть неугодную им власть. Жестокая политическая борьба и различного рода интриги, провокации и заговоры с целью овладения троном или сохранения его были едва ли не обычной нормой жизни. Разумеется, в этой борьбе противника никогда и нигде не щадили – слишком высока была ставка. И конечно, нигде не церемонились при этом в вопросе выбора средств для достижения желанной цели. Так, жертвой заговора пал ненавистный Калигула, был устранен Цезарь, погиб от кинжала телохранителя Филипп II Македонский.

В Византии формально власть императора не была наследственной, хотя фактически с помощью ряда нехитрых уловок (например, практики совместного царствования) это ограничение можно было обойти. Поэтому главной задачей интриганов, и в первую очередь тех из них, кто имел хоть малейшие для того формальные и тем более легитимные основания, было стремление пробраться как можно ближе к трону, при первой возможности взобраться на него и, главное, не дать себя сбросить с него. Заговоры и перевороты – неотъемлемая часть истории Византии.

Жизнь французских и английских королей и королев постоянно подвергалась опасности. Сколько покушений было совершено на Генриха IV и Луи-Филиппа! И сколько заговоров было составлено против Елизаветы I! Однажды на подобную дерзость осмелился ее опальный фаворит Эссекс, за что, впрочем, поплатился головой.

Надо отметить, что нередко заговор созревал в ближайшем окружении правителя. В связи с этим вспоминается фраза Юлия Цезаря, которую он якобы бросил, когда увидел среди убийц Марка Юлия Брута: «И ты, дитя мое!» (утверждают, что Брут был его сыном). Поэтому опытные советники призывали правителей не терять бдительности и время от времени устраивать проверки своим подчиненным, чтобы выявить их истинные намерения. И самое главное, вовремя пресекать возможные заговоры и интриги, держать в своих руках всю власть и не делиться ею ни с кем.

В старой русской исторической литературе краткий отрезок времени (с 1725 по 1762 год) было принято называть «эпохой дворцовых переворотов». В самом деле – новый, 1725 год Россия встретила с первым императором – Петром Великим, а спустя всего тридцать семь лет, летом 1762 года, на престол вступила Екатерина II – уже восьмой по счету самодержец с императорским титулом. В этот промежуток на престоле сменяли друг друга Екатерина I, Петр II, Анна Ивановна, Иван VI Антонович, Елизавета Петровна, Петр III.

Однако «эпохой дворцовых переворотов» этот период называют не потому, что властители менялись так часто. Важнее то, что практически всякий раз смена власти сопровождалась смутами, волнениями, арестами, ссылками.

Екатерина I, Наполеон I, Ленин, Муссолини, Франко и другие неординарные личности пришли к власти, совершив государственный переворот, а по сути государственное преступление. В связи с этим любопытно, как определяет понятие «заговор» словарь Брокгауза – Ефрона, вышедший более ста лет назад:
«По французскому Code penal – Заговор определяется как решимость двух или более лиц действовать с целью ниспровергнуть или изменить существующий государственный строй, или возбудить граждан к вооружению против государственной власти. Одна эта решимость составляет преступление. Наказуем также Заговор, составленный с целью возбудить междоусобную войну или вооруженное нападение одной части населения на другую. По германскому уложению Заговором признается состоявшееся между несколькими лицами соглашение совершить действия, направленные против главы государства, конституции или целости государственной территории. По действующему русскому уложению о наказаниях различается составление Заговора или участие в Заговоре против власти верховной от принадлежности к противозаконному сообществу, имеющему целью противодействие распоряжениям правительства или возбуждение неповиновения властям, разрушение основ общественной жизни, религии, семейного союза и собственности, возбуждение вражды между сословиями, стачек и т. п. Заговор против верховной власти, т. е. имеющий целью ниспровергнуть правительство во всем государстве или части его, переменить образ правления или порядок наследия престола, отличается от принадлежности к противозаконному сообществу, главным образом, целью, для которой он составлен, так как для состава преступления Заговор против власти верховной не требует совершения каких-либо действий. Одно знание о существовании заговора наказывается как участие в нем, т. е. смертной казнью».

И даже несмотря на такие суровые законы, всегда находились люди, считающие, что убийством того или иного деятеля можно изменить существующую систему. Генрих III и Генрих IV, Густав III и Линкольн, Фердинанд и Распутин, Махатма Ганди и Кеннеди… Их постигла одна участь – трагическая смерть от руки убийцы. Список можно продолжать и продолжать. Например, в XIX веке в России террористы убивали царей, аристократов, генералов и полицейских, что вызвало лишь репрессии властей. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в 1914 году даже спровоцировало Первую мировую войну.

Кризис власти – экономический, политический – благодатная почва для переворота. Особенно военного. Путчи, пронунсиамиенто, мятежи… Популистские обещания райской жизни… Но чаще всего, добившись цели, власть тут же забывает о своих обещаниях. Главное – обезопасить себя от потенциальных противников, способных совершить новый переворот.

Вообще-то тайные методы, ведущие к заговору и перевороту, тоже достаточно единообразны, как и все иные методы политической борьбы. Они хорошо знакомы и Западу, и Востоку, причем это вполне понятно и легко объяснимо, ибо в основе сходства лежит как сам принцип власти любого правителя, так и мотив, движущий теми, кто неудержимо стремится к власти и готов ради этого на всё.


ОГЛАВЛЕНИЕ:


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:08:12 | Сообщение # 26
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР ФИЕСКИ – ПРОТИВ РОДА ДОРИА
Италия, Генуя 4 января 1547 года

Одной из центральных фигур этой войны был адмирал Андреа Дориа представитель знатнейшего генуэзского рода, который верой и правдой служил сначала французскому трону, а после размолвки с Францском I – испанскому королю, под власть которого он отдал Геную.

Едва французы покинули город, по всем улицам и площадям уже громко зазвучало гордое имя Дориа Опытный политик не обманул ожиданий соотечественников Он вручил бразды правления аристократии и заявил, что сам не примет ни одного решения без одобрения представителей всех генуэзских ро дов Генуэзцы, оценив его заслуги перед республикой, за свой счет возвели в честь него статую с такой надписью «Отцу отечества и восстановителю свободы» Однако мир в Генуе продлился недолго.

Необыкновенная слава и знатность, чрезмерная заносчивость представителей рода Дориа, в особенности Джаннеттино, племянника адмирала, впоследствии им усыновленного, их бьющая в глаза роскошь и богатство, не могли не вызвать зависти среди представителей менее знатных, но не менее достойных родов, и не подвигнуть их на организацию заговора.

Во главе его встал Джованни Лодовико (Джан Луиджи) Фиески граф ди Лаванья представитель одной из самых древних и знаменитых семей Генуи По свидетельствам современников, он был горяч, честолюбив, предприимчив отважен, страстно мечтал о славе Искреннее восхищение граждан республики вызывали такие качества молодого синьора как честность, обходительность незлобивость, открытость Он предупреждал желания любого из своих друзей и умел завоевать расположение народа и дружбу богатых.

Документы той эпохи донесли до нас такой пример В городе существовала крупная корпорация, в которую входили прядильщики шелка, рабочие ткацких мастерских, но постоянные войны Республики довели большую часть этих людей до крайней нищеты Граф Фиески по мере сил помогал ткачам и даже поселил в своем дворце самых нуждающихся Джованни Людовико снабжал их деньгами, едой и просил никому не говорить об этом, поскольку не нуждается как говорил он, в ином вознаграждении, кроме счастья помогать обездоленным ткачи готовы были поддержать своего благодетеля в любом деле Понимая это, граф Фиески в беседе с ними вспоминал былую свободу, сожалея о том, что гранды слишком заняты собственными делами и интересами.

Однако 22-летний Джованни Фиески не мог даже надеяться на какой-либо достойный пост в Республике, пока Дориа находились у власти Надо признать что мысли о перевороте внушали ему многие люди, надеявшиеся и для себя найти выгоду в гражданской войне, – в первую очередь французы, делавшие Фиески недвусмысленные предложения и обещавшие немалые деньги, во-вторых папа Павел III, ненавидевший Андреа Дориа за то, что тот активно помогал усилению влияния императора Карла V в Италии в ущерб римскому трону. Молодой генуэзец, проездом побывав в Риме, встречался и вел беседы с кардиналом Агостино Тривульцио (Кардинал Тривульцио был горячим защитником дела Франции и ее короля при римском дворе), который с большим искусством указал ему, каким образом можно возбудить ревность грандов и ненависть простого народа к Дориа в особенности против Джаннеттино Он с сочувствием и пониманием признал, сколь тяжело энергичному и отважному синьору жить в Республике, фактически заправляемой лишь кучкой алчных, властолюбивых и ничтожных олигархов, препятствующих возвышению любой незаурядной личности.

Кардинал пообещал Фиески помощь со стороны Франции, и тот с восторгом принял предложение, сделанное ему, а также деньги и шесть галер его величества французского короля, а также двести человек гарнизона в городке Мон-тобио, корпус легкой кавалерии и деньги для солдат.

На деньги, полученные от папы, были куплены четыре галеры, и для того, чтобы в нужный момент захватить порт Республики, Фиески привел в Геную одну из этих галер под предлогом подготовки ее к отплытию в Левант В то же самое время граф постарался ввести в город часть наемников из Пьяченцы Одни из них должны были проникнуть в город под видом солдат генуэзского гарнизона, другие как свободные кондотьеры, пришедшие наниматься на службу Многим пришлось выдавать себя за каторжников и даже гребцов галерного флота Таким образом, в самом скором времени под командованием Фиески в городе собралось не менее 10 тысяч человек, еще совершенно ничего не знавших об его истинных намерениях.

Теперь оставалось лишь назначить день и час выступления Была выбрана ночь с 3 на 4 января 1547 года Граф велел в глубокой тайне принести в свой дом оружие и постоянно наблюдать за районами города, подлежащих захвату в первую очередь Сам Фиески, чтобы не вызывать никаких подозрений, в эти дни часто наносил визиты, и среди прочих даже во дворец Дориа Вернувшись домой, он пригласил к себе на ужин тридцать дворян, повелев запереть двери и ворота своего дворца и впускать в него всех, но до самого начала выступления не выпускать никого.

Заметив, что многие из приглашенных им в высшей степени удивлены присутствием в доме неизвестных людей и солдат, он предложил гостям перейти в один большой просторный зал и обратился к ним с речью «Нельзя упустить этот удобный момент, если мы хотим защитить нашу жизнь и свободу Среди здесь присутствующих нет ни одного, кто бы не знал об опасности, нависшей над Республикой Дориа восторжествуют над нашим терпением и скоро окончательно возведут свой трон на руинах Республики У нас нет больше времени втихомолку оплакивать наше несчастье, надо рискнуть всем, чтобы избежать тирании Поскольку зло сильно, и средства против него должны быть столь же сильны и решительны; и если страх попасть в постыдное рабство производит на вас хоть какое-нибудь впечатление, предупредите своими действиями и помешайте тем, кто готовит вам цепи.

Каждый из нас, хорошенько подумав о положении дел в Республике, найдет множество причин отомстить за себя, причин законных и славных, ибо наша личная неприязнь или ненависть к роду Дориа неразрывно связана с мечтой об общественном благе, и мы не можем отбросить наших интересов, не предавая при этом и интересов родины. От вас теперь зависит дать государству отдых и покой Я уже позаботился о том, чтобы облегчить вам путь к славе, обдумав и решив, как устранить препятствия, могущие на нем возникнуть; теперь очередь за вами, решайте, хотите ли вы следовать за мной.

Вижу, что всех вас привели в некоторое замешательство и изумление меры, мною принятые, даже испуг читается на ваших лицах, но оружие и решимость (в сочетании с осторожностью) необходимы всем нам для достижения общих целей Скажу больше, в таком деле должно нам употребить все, что в наших силах. Так что смятение ваше в конечном счете пойдет вам на пользу, обернувшись успехом и славой нашего великого дела.

Я могу доказать письмами, находящимися у меня в руках, что император обещал верховную власть над Генуей Андреа Дориа, что Джаннеттино три раза подсылал людей отравить меня, что он отдал тайный приказ1 перебить весь мой род, как только умрет его дядя, но известия об этих гнусных преступлениях уже не смогут в еще большей степени усилить вашу ненависть к этим чудовищам Кажется, я читаю в ваших глазах яростное желание совершить справедливую месть. Догадываюсь, что вы горите еще большим нетерпением, чем я, излить свое негодование, защитить свое состояние, покой и честь ваших семей. Идемте же, спасем репутацию Генуи, свободу родины, покажем сегодня всему миру, что есть еще и в этой Республике люди достойные и порядочные, сумею-щие с корнем вырвать тиранию».

Из всех собравшихся, с волнением слушавших эту речь, нашлось лишь двое, отказавшихся принять участие в заговоре.

Наконец, выйдя из своего дворца в сопровождении верных ему людей, граф Фиески отправил каждого на заранее намеченный пост.

Когда был дан сигнал (а им служил орудийный залп), заговорщики приступили к исполнению полученных приказаний.

Джаннеттино, разбуженный грохотом пушек и криками толпы, в сопровождении всего лишь одного пажа, несшего в руке факел, бежал к одним из городских ворот, но был схвачен заговорщиками и убит. Слуги Андреа Дориа, боясь за участь своего господина, помогли ему поскорее сесть на коня. Старому адмиралу посчастливилось выбраться из города и укрыться в замке Мазона в пятнадцати милях от Генуи.

Граф Фиески, расставив стражу в самых важных местах города, стремительно направился в порт. Но в тот момент, когда он поднимался на галеру, сходни под ним подломились, и граф упал в воду. В этом месте было неглубоко, но Фиески потянули ко дну тяжелые доспехи и оружие, он не смог быстро освободиться от них и утонул.

Мрак ночи, грохот и шум, раздававшиеся со всех сторон, не позволили восставшим сразу хватиться пропавшего предводителя. Так, ничего и не зная о его судьбе, они успешно овладели портом и галерами.

Заговорщики, численностью до двухсот человек, рассеялись по улицам, призывая народ к восстанию и крича – «Фиески и свобода! Фиески и свобода!»

Горожане были в ужасном смятении. Аристократы не спешили во дворец республики, ибо опасались, что их собственные дома и дворцы могут быть разграблены нежданно нагрянувшей чернью. Посол его императорского величества Карла V хотел бежать, но был вынужден по совету близких ему генуэзских грандов направиться во дворец, где уже собрались некоторые отважные сенаторы. Самые храбрые из них даже сделали вылазку из дворца во главе отряда солдат, но, столкнувшись с заговорщиками, тотчас отступили. Тогда сенаторы решили прибегнуть к хитрости и послали нескольких депутатов из своего числа выяснить, что же стало причиной беспорядков.

Между тем, услышав о смерти графа Фиески, власти воспрянули духом. Были отданы приказы гвардии и народу защищать законное правительство. Пыл заговорщиков начал угасать, и многие даже покинули их ряды при первом же известии о трагической кончине графа. Восставшим обещали полное прощение, если они сложат оружие. Не приняв этого условия, Джироламо Фиески, брат Джованни Лодовико, удалился в Монтобио. Некоторые из главных заговорщиков перебрались во Францию.

Тело несчастного графа Фиески было найдено только четыре дня спустя и по приказу Андреа Дориа брошено в море. Сам адмирал, после того, как все успокоилось, вернулся во дворец На следующий день, выступая в правительстве, он горячо убеждал собрание сурово покарать виновных, настаивая на том, что безнаказанность в такого рода делах нанесет величайший вред Республике.

Акт о всеобщем прощении был отменен. Великолепный дворец графов Фиески сровняли с землей, а всех братьев графа и его ближайших сторонников приговорили к смерти. Менее виновные были наказаны изгнанием, а графу Джироламо Фиески было приказано сдаться, передав крепость Монтобио Республике, но тот и не думал подчиняться. Тогда крепость осадили, но ее сдали только после долгой и кровопролитной осады.

Джироламо, Веррина, Кальканья и Ассерето, ближайшие друзья и соратники Джованни Лодовико, были обезглавлены, а против Оттобуоно Фиески был издан декрет, запрещавший этому молодому синьору и всем потомкам его вплоть до пятого колена приближаться к городу Генуе. Оттобуоно бежал во Францию. Восемь лет спустя он был пленен испанцами и передан Андреа Дориа, который приказал казнить его. Так, по воле случая окончился неудачей великолепный по своей организации заговор.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:09:58 | Сообщение # 27
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР РИДОЛЬФИ
Англия, Испания. 1571 год

После гибели в начале 1567 года мужа Дарнлея Мария Стюарт отказалась от шотландского престола и бежала в Англию. Королева Елизавета приказала держать ее под арестом и организовала суд, чтобы формально снять с шотландской королевы обвинение в убийстве мужа. Во время первого процесса Марии Стюарт на ее сторону фактически перешел один из членов судившей ее комиссии – Томас Говард, герцог Норфолк. Вражда с главным министром Сесилом и фаворитом Елизаветы герцогом Лестером, несогласие с проводимым ими антииспанским курсом во внешней политике, а главное – такая заманчивая цель, как шотландская корона, побудили герцога Норфолка искать руки Марии Стюарт. Разгневанная Елизавета приказала обвинить Норфолка в государственной измене.

В 1569 году в северных графствах Англии вспыхнуло восстание. Народное недовольство, как это не раз случалось во времена Реформации, вылилось в движение под знаменем католицизма. Восставшим не удалось освободить Марию Стюарт, а герцог Норфолк, которого католические феодалы, возглавившие восстание, собирались сделать главнокомандующим повстанческой армией, предал своих сообщников и, явившись по приказу Елизаветы в Лондон, был посажен в Тауэр. Восстание было подавлено. Поскольку против Норфолка не было прямых улик, его выпустили из тюрьмы, но оставили под домашним арестом. Это не помешало вовлечению герцога в «заговор Ридольфи».

Флорентийский банкир Роберт Ридольфи, по имени которого назван заговор, выступал в качестве «тайного нунция» римского папы, агента короля Филиппа II и его наместника в Нидерландах герцога Альбы. Торговые и денежные операции ловкого флорентийца были лишь видимой частью его дел.

Итальянец поддерживал тесные связи с испанским послом доном Герау Дес-песом, с католическим епископом Лесли – послом Марии Стюарт при английском дворе. При тайном свидании с Ридольфи герцог Норфолк обещал в случае получения денежной субсидии поднять восстание и держаться до прибытия испанской армии из Нидерландов численностью шесть тысяч человек. Планы заговорщиков предусматривали убийство Елизаветы.

В конце марта 1571 года Ридольфи покинул Англию. Он утверждал, что ему удалось увезти с собой инструкции Марии Стюарт и герцога Норфолка и, что особенно важно, их письма к герцогу Альбе, к Филиппу II и римскому папе. В этих письмах содержалась просьба о вторжении в Англию и низложении Елизаветы.

Ридольфи не представил никаких собственноручных писем Марии Стюарт и герцога – итальянец передал по адресатам лишь переводы. Некоторые исследователи считают, что Ридольфи изменил текст письма, которое он повез от имени Норфолка к Альбе. Вот их аргументы. Послание составлено по-итальянски и не подписано Норфолком. Смелый и уверенный тон письма совершенно несовместим с осторожной и колеблющейся позицией герцога. Нельзя также предполагать, что он мог сделать географические ошибки, поместив Харидж в графстве Норфолк и Портсмут – в Сассексе. Однако это ошибки, в которые легко мог впасть иностранец. Возможно, что Ридольфи стремился как можно глубже втянуть Норфолка в заговор и таким путем не только побудить его отбросить сомнения, но и одновременно заставить испанские власти проявить большую активность.

Альба встретил Ридольфи прохладно. Испанский наместник воевал с мятежными Нидерландами и не собирался отвлекать часть своих войск для помощи противникам Елизаветы в Англии. Впрочем, герцог отнюдь не был против действий флорентийца. Он только писал в Рим и Мадрид о трудностях, с которыми встретятся заговорщики. Герцог Альба считал, что в случае удачи заговор станет наилучшим путем для «исправления зла», но добавлял, что вначале Филиппу II не следует подавать открытую помощь – ее надо приберечь на случай, «если королева английская умрет своей естественной или какой-либо другой смертью». А это вовсе не противоречило планам заговорщиков, ведь Норфолк обещал, что он будет удерживать свои позиции 40 дней до прибытия испанской помощи, и в намерение заговорщиков входило сразу же захватить в плен Елизавету.

Л. Ранке, известный немецкий историк прошлого века, в книге «Мария Стюарт и ее время» писал: «Если Норфолк ставил свое восстание в зависимость от высадки в Англии испанских войск, то Альба требовал вначале захвата Елизаветы, прежде чем его повелитель открыто объявит о своем вмешательстве».

Следует заметить, что Испания, бывшая в течение нескольких поколений союзницей Лондона против Франции, в эти годы превращалась в основного противника елизаветинской Англии. Понятно, насколько важно было для правительства Елизаветы представить в глазах французского двора Марию Стюарт сторонницей ориентации на Испанию. Это признавал и сам Ридольфи, подчеркивавший в беседах с единомышленниками необходимость держать свой план втайне от французов.

В мае 1571 года Ридольфи прибыл из Брюсселя во французскую столицу по пути в Рим. К этому времени он уже направил в Англию Байи с письмами к Марии Стюарт и Норфолку.

Шарль Байи, находившийся на службе у Марии Стюарт, после прибытия королевы в Англию в 1568 года вошел в число помощников Джона Лесли, епископа Росского. Он выполнял роль секретаря, помогал в шифровке и дешифровке корреспонденции, но главным образом исполнял роль дипломатического курьера. Весной 1571 года Байи отправился из Лондона на родину, формально по собственному желанию, чтобы повидаться с родными, с которыми не виделся более двух лет.

По просьбе Ридольфи Байи зашифровал письма к «30» и «40» и должен был передать их коменданту французского города Кале де Гурдану, чтобы тот с первой же оказией переслал их епископу.

Но на этот раз счастье изменило курьеру. В Дувре при таможенном досмотре у него нашли изданное во Фландрии на английском языке сочинение епископа Лесли «Защита чести Марии, королевы Шотландской», в котором недвусмысленно выдвигались ее права на английский престол. Кроме того, у него изъяли зашифрованные документы и письма, адресованные неким «30» и «40»… Разумеется, Байи был арестован.

Первой нитью к раскрытию заговора была конфискованная книга. В ней явно проглядывали расчеты посла Марии Стюарт на то, что плененная королева займет не только шотландский, но и английский престол.

Настойчивость, с которой епископ Лесли пытался добиться освобождения Байи, ссылаясь на принадлежность последнего к штату шотландского посольства, привела англичан к мысли, что Байи держит в своих руках ключ к тайне. А когда к Байи, заключенному в лондонскую тюрьму, попытались проникнуть люди испанского посла, а потом какой-то ирландский священник по поручению епископа Росского, эта уверенность еще более укрепилась.

Байи посоветовали добровольно открыть код шифра и тем самым завоевать доверие властей. Тот принял показавшийся ему блестящим план и на допросе раскрыл ключ к шифрованной корреспонденции. Однако он по-прежнему содержался в тюрьме и только через несколько лет его выслали на родину.

Байи выдал все, что знал, но знал он далеко не все. И прежде всего ему не было известно, кем являлись таинственные «30» и «40».

Неизвестно, сколько времени пришлось бы оставаться в неведении, если бы не счастливый случай. Мария Стюарт получила из Франции денежную субсидию в 600 фунтов стерлингов для борьбы против своих врагов в Шотландии. По ее просьбе эти деньги были переданы французским послом герцогу Норфолку, который обещал оказать содействие в их доставке по назначению.

Норфолк приказал своему личному доверенному секретарю Роберту Хик-форду переслать эти деньги в Шропшир управляющему северными поместьями герцога Лоуренсу Бэнистеру, чтобы тот их переправил в Шотландию. В самой пересылке денег еще нельзя было усмотреть государственную измену. Главное, однако, что к письму Бэнистеру была приложена зашифрованная корреспонденция. Хикфорд попросил направлявшегося в Шропшир купца, некоего Томаса Брауна из Шрюсбери, доставить Бэнистеру небольшой мешок с серебряными монетами. Тот охотно согласился.

По дороге у Брауна возникли подозрения: слишком тяжелым оказался переданный ему мешок. Купец сломал печать на мешке и обнаружил в нем золото на большую сумму и шифрованные письма. Браун не мог не знать, что герцога лишь недавно выпустили из Тауэра, где держали по подозрению в государственной измене. Нетрудно было догадаться, что означала тайная пересылка золота вместе с шифрованными посланиями. Купец отправился к главному министру.

Хикфорд был немедленно арестован, но клялся, что не знает секрета шифра. Зато другой приближенный герцога выдал существование тайника в спальне Норфолка. Посланные туда представители Тайного совета, обнаружили письмо, в котором излагались планы Ридольфи. После этого Хикфорд, поняв бессмысленность дальнейшего запирательства, открыл ключ к шифру письма, которое было послано в мешке с золотом. Теперь уже было несложно разгадать, кто скрывался под числами 30 и 40 в корреспонденции, привезенной Байи из Фландрии.

Той же ночью герцог Норфолк был арестован и отправлен в Тауэр, где сначала пытался все отрицать, но потом, почувствовав, что полной покорностью, может быть, удастся спасти жизнь, начал давать показания. Одновременно, правда, он попытался переслать на волю приказ сжечь его шифрованную переписку. Письмо было перехвачено. Слуги Норфолка под пыткой выдали место, где хранилась эта переписка с шотландской королевой.

Арестованный епископ Лесли, спасая себя, выдал все, что знал, и даже многое сверх того. Епископ сообщил об участии Марии Стюарт и герцога Норфолка в подавленном католическом восстании, о планах нового восстания – теперь в Восточной Англии, о намерениях захватить Елизавету. Более того, Лесли объявил, что Мария Стюарт принимала прямое участие в убийстве своего мужа Дарнлея. Но и это еще было не все. По уверению Лесли, ему было доподлинно известно (хотя этого не знал никто другой), что шотландская королева отравила своего первого мужа Франциска II и пыталась таким же путем избавиться от Босвела. Затем Лесли, как духовное лицо, написал ей длинное письмо, где наряду с отеческими увещеваниями содержался совет уповать на милость королевы Англии. А чтобы этот документ не оказался единственным, Лесли составил и льстивую проповедь в честь Елизаветы.

«Заговор Ридольфи» закончился казнью Норфолка. Дон Герау Деспес покинул Англию. А епископ Лесли после освобождения из Тауэра отправился во Францию.

Процесс над Норфолком велся с явным пристрастием, с нарушением законных норм. Суд над Норфолком состоялся 16 января. Казнь была назначена на 8 февраля 1572 года, но в последний момент перенесена по указанию королевы на 28 февраля, а потом еще раз – на 12 апреля. Елизавета явно колебалась и, быть может, была готова ограничиться приговором к пожизненному тюремному заключению. Но к этому времени был раскрыт новый заговор, на этот раз ставящий целью освобождение Норфолка. 2 июля 1572 года герцог взошел на эшафот. В предсмертной речи он отрицал свое согласие на мятеж и на вторжение испанцев, отвергал католическую веру…


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:11:21 | Сообщение # 28
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР БАБИНГТОНА – ПРОТИВ ЕЛИЗАВЕТЫ I
Англия. 1587 год

В январе 1585 года узница английской королевы Елизаветы Мария Стюарт была переведена в мрачный замок Татбери в Стаффордшире, а ее стражем стал суровый пуританин сэр Эмиас Паулет, одно время бывший английским послом во Франции. В Татбери за шотландской королевой еще сохраняли ранее предоставленное право переписки с французским послом, разумеется под строгим контролем ее тюремщика В марте 1585 года Мария получила по этому официальному каналу письмо из Парижа от Томаса Моргана, который был посажен французскими властями по требованию Англии в Бастилию за организацию заговоров против королевы Елизаветы. Морган предостерегал Марию в отношении Паулета – его давно знали в Париже в качестве разведчика.

Зимой замок Татбери был вовсе не пригодным для жилья. Эмиас подыскал два дома – один для Марии Стюарт и ее слуг, другой – для него самого и подчиненной ему стражи. Один из домов принадлежал дворянину сэру Джону Джифорду, арестованному за приверженность католицизму. У хозяина был сын Джилберт, обучавшийся во Франции и находившийся в дружеских отношениях со святыми отцами из «Общества Иисуса».

В иезуитской семинарии в Реймсе он подружился со своим соотечественником Джоном Сейведжем, открыто говорившим о намерении убить королеву Елизавету. Еще одно знакомство – Томас Морган, участник шпионских предприятий иезуитов. Он рассчитывал превратить Джифорда – как до него других эмигрантов – в орудие своих планов. При свидании с Морганом Джи-форд выразил полную готовность содействовать планам сторонников Марии Стюарт.

15 октября 1585 года Морган написал ей длинное письмо, где сообщал о намерении прибегнуть к помощи Джифорда и что тот взялся устроить верного человека слугой к сэру Эмиасу Паулету либо, еще лучше, лично завоевать доверие старого тюремщика. Для этого можно было использовать дядю Джилберта Джифорда – Роберта, тоже католика, который знавал сэра Эмиа-са в бытность того послом в Париже. Письмо это Джифорд взял у Моргана в Бастилии. Молодой англичанин получил также письмо от католического архиепископа Глазго, формально являвшегося послом Марии Стюарт во Франции. В декабре 1585 года он отправился в Англию.

Джифорда, видимо, арестовали уже таможенные власти, конфисковали письма и отправили его самого под стражей к шефу английской разведки Уолсинге-му. Начиная с декабря 1585 года Джифорд стал работать на английскую разведку. А для наблюдения за ним и для профессиональной выучки его поселили у Томаса Фелиппеса, специалиста по дешифровке писем и подделке документов. После недолгого инструктажа Джифорд приступил к действиям. Он наладил связи со многими католическими домами в Лондоне Захаживал он и во французское посольство, куда приходили для него письма на имя Николаса Корнелиуса Вскоре Джифорд отправился на родину, в Стаффордшир. В попутчики себе он взял Томаса Фелиппеса.

К этому времени, в последние дни 1585 года, Паулет перевел пленную королеву в замок Чартли, более приспособленный для содержания пленницы. Чар-тли был расположен неподалеку от поместий дворян-католиков, и у узницы снова возникли надежды.

Фелиппес и Джифорд точно согласовали свои действия. Кроме того, Фелип-пес подробно обо всем договорился с Эмиасом Паулетом. Тюремщик подсказал и человека, который должен был стать исполнителем тонко рассчитанной интриги. Это был пивовар из городка Бартон-на-Тренте, снабжавший своим товаром обитателей замка Чартли. Бочка, полная пива, – лучшего средства для пересылки тайной корреспонденции нельзя было и придумать. В служебной переписке английских агентов пивовар значился как «честный человек».

К пивовару сначало явился Джилберт Джифорд и, представившись сторонником Марии Стюарт, договорился о пересылке в пивных бочках писем к ней и от нее. После этого «честного человека» посетил Фелиппес, сообщивший, что, как ему стало известно, существует заговор о доставке в замок Чартли и из него секретных писем в пивных бочонках. Он просил пивовара на короткий срок передавать письма сэру Эмиасу Паулету, который будет снимать с них копии, после чего их можно будет передавать курьерам шотландской королевы.

12 января 1586 года Джифорд явился снова во французское посольство. К этому времени посол Шатнеф, вначале целиком разделявший подозрения в отношении Джифорда, решил его проверить и передал студенту письмо к Марии Стюарт вполне невинного содержания. Но и такое письмо было важным козырем в руках агента Уолсингема. Начало делу было положено, и Джифорд мог снова двинуться в Стаффордшир Каким-то неизвестным образом – вероятно, через шпиона среди приближенных Марии Стюарт – ее уведомили о тайне пивных бочонков, и секретная почта начала работать. Вечером 16 января Мария Стюарт получила письма от Томаса Моргана, рекомендовавшего ей Джифорда, и от французского посла Она обсудила их со своими верными секретарями – французом Но, еще на родине приобретшим немалый опыт в разведывательных делах, и шотландцем Джилбертом Кэрлом.

Между тем Шатнеф начал передавать через Джифорда всю секретную корреспонденцию, поступавшую на имя Марии Стюарт из-за границы. Теперь вся переписка шотландской королевы проходила через руки английской разведки.

Связь работала безупречно в оба конца, и Джифорд мог позволить себе вернуться в Париж. Важно ведь было не только наладить связь, но и обеспечить, чтобы из Парижа к Марии поступали советы, вполне отвечавшие планам Уолсингема. К этому времени о заговоре был подробно информирован Филипп II, рекомендовавший убить Уолсингема и главных советников Елизаветы.

Приехав в Париж, Джифорд заявил, что было бы чрезвычайно опасно повторять попытки похищения Марии Стюарт Эмиас Паулет получил строгую инструкцию при малейшей угрозе такого рода предать смерти свою пленницу. Единственный выход – убийство Елизаветы, после чего Мария без особой оппозиции в стране будет возведена на трон.

Теперь Джифорду оставалось возвратиться в Лондон и найти подходящих людей, к чьим услугам могла бы обратиться Мария Стюарт для исполнения замысла, который ей подскажут из Парижа Для этой цели Джифорд присмотрел подходящего человека – совсем молодого и богатого католика из Дербишира Энтони Бабингтона, который выказывал пылкую преданность царственной узнице.

Бабингтон юношей служил пажом графа Шрюсбери, который долгое время выполнял роль тюремщика пленной шотландской королевы, содержавшейся тогда в Шеффилдском замке. Позднее, во время заграничного путешествия, Бабингтон познакомился в Париже с католическими эмигрантами, в том числе с Томасом Морганом Бабингтон вернулся в Англию приверженцем Марии Стюарт. Он обосновался в Лондоне и, по обычаю многих представителей дворянской молодежи, поступил в одну из лондонских коллегий адвокатов.

Бабингтон с готовностью согласился участвовать в заговоре, чтобы освободить Марию Стюарт, но вначале отверг мысль об убийстве Елизаветы, так как сомневался, соответствовало ли это учению католической церкви. Джифорду пришлось еще раз съездить во Францию и привезти с собой католического священника Бал-ларда, который должен был рассеять сомнения Бабингтона. Вскоре появился давний знакомец Джифорда авантюрист Джон Сейведж, вызвавшийся убить Елизавету Бабингтон, теперь уже активно включившийся в заговор, разъяснил своим новым друзьям, что для верности нужно, чтобы покушение совершили сразу несколько человек. Остановились на шестерых. Одновременно нашлись люди, готовые участвовать в похищении Марии Стюарт.

12 июля «честный человек» доставил письмо Бабингтона с планами убийства Елизаветы и освобождения Марии Стюарт. Ее секретарь сообщил, что письмо получено и ответ будет послан через три дня. 17 июля Мария Стюарт ответила Бабингтону. Если верить тексту письма, представленного на процессе, она одобряла все планы заговорщиков – и способствование иностранной интервенции, и католическое восстание, и убийство Елизаветы. Хотя последнее – вряд ли.

31 июля 1586 года Джифорд в очередной раз отбыл в Париж. Он оставил у французского посла половину листа бумаги и просил Шатнефа передавать письма шотландской королевы своим сторонникам за границей только в руки человека, который сможет предъявить другую половину того же листа. Эту другую половину Джифорд передал Уолсингему и мог после этого покинуть английские берега.

Уолсингем имел возможность наблюдать за всеми действиями Бабингтона с помощью своего шпиона Бернарда Мауди, который к тому же подстрекал заговорщиков к активности. В июне 1586 года Мауди даже совершил по поручению Уолсингема вместе с Баллардом поездку по Англии с целью определить, на какие силы могут рассчитывать заговорщики в каждом графстве, и представить об этом отчет испанскому послу в Париже дону Мендосе. Разумеется, не меньший интерес представляли эти сведения для английского правительства. Правда, в августе Бабингтон разузнал, что Мауди – шпион Уолсингема, но было уже поздно… Бабингтон и его сообщники были арестованы. Одновременно был произведен обыск у Марии Стюарт, захвачены секретные бумаги, взяты под стражу ее секретари. Мария была переведена в другую тюрьму, где находилась в строжайшем заключении. Разумеется, показания заговорщиков о том, что их подтолкнул к государственной измене Джилберт Джифорд, были тщательно скрыты английской полицией.

13 сентября Бабингтон и шесть его помощников предстали перед специально назначенной судебной комиссией. Через два дня за ними последовали остальные заговорщики. Все подсудимые признали себя виновными, поэтому не было нужды представлять доказательства относительно организации заговора.

Многочасовая казнь первых шестерых заговорщиков приобрела настолько чудовищный характер, что сдали нервы даже у много повидавшей в те годы лондонской толпы Поэтому остальных семерых на другой день повесили и лишь потом четвертовали и проделали все остальные процедуры, уготованные государственным изменникам. Настала очередь и Марии Стюарт.

Хотя «заговор Бабингтона» создал предлог для юридического убийства Марии Стюарт, Елизавета только после долгих колебаний решила предать пленницу суду. Причин для нерешительности у Елизаветы было немало. Прежде всего, приходилось судить супругу покойного французского короля, законную королеву шотландскую. Английская королева отрицала даже правомерность лишения Марии Стюарт шотландского престола. К тому же узница не являлась английской подданной. Она ведь сама добровольно явилась в Англию просить защиты и покровительства у Елизаветы.

Более того, свидетелей обвинения спешно казнили как участников «заговора Бабингтона». Суду были переданы лишь исторгнутые у них под пыткой показания, а письма самой Марии Стюарт – единственное документальное доказательство – были представлены только в копиях. Не было закона, на основании которого можно было судить Марию, поэтому срочно приняли соответствующий парламентский акт Был создан специальный трибунал для разбора намерения и попыток покушения «вышеупомянутой Марии» против английской королевы и для вынесения приговора. 11 октября 1586 года члены суда прибыли в замок Фотерингей, где содержалась Мария Стюарт, и передали ей письмо английской королевы. В нем указывалось, что Мария, отдавшись под покровительство Елизаветы, тем самым стала подвластной законам английского государства и должна на суде дать ответ на предъявленные обвинения.

Судебный трибунал, которому было поручено вынести приговор шотландской королеве, состоял из 48 человек, включая многих высших сановников, многочисленных представителей знати и нетитулованного дворянства. Главным пунктом обвинения было участие в заговоре. Мария Стюарт настаивала, что ничего не знала о заговоре и заговорщиках.

Суду были представлены признания заговорщиков, два их письма к Марии Стюарт и два ответных письма королевы. Особое значение имело второе письмо, посланное после того, как ей стали известны планы заговорщиков.

Мария Стюарт отрицала подлинность писем и требовала, чтобы были вызваны в суд ее секретари, подтвердившие под пыткой, что эти письма были написаны шотландской королевой. Конечно, ее требование было отвергнуто.

25 октября в Звездной палате Вестминстера было объявлено, что суд нашел Марию Стюарт виновной в совершении вменяемых ей преступлений. Через несколько дней парламент рекомендовал приговорить обвиняемую к смертной казни. Дело было теперь за Елизаветой.

8 февраля 1587 года, через 20 лет без одного дня после убийства Дарнлея, Мария Стюарт была обезглавлена.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:12:35 | Сообщение # 29
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


УБИЙСТВО ГЕНРИХА III
Франция. 1589 год

…В августе 1572 года, после десятилетия кровопролитных гражданских войн, во Франции наконец появилась надежда на мир. Его было решено скрепить женитьбой одного из руководителей протестантского лагеря короля Наваррс-кого Генриха Бурбона на сестре французского короля Карла IX Маргарите Валуа (знаменитой «королеве Марго»). На торжества в Париж прибыли сотни дворян-гугенотов. Эта попытка примирения закончилась кровавой Варфоломеевской ночью. По приказу короля и его матери Екатерины Медичи три тысячи гугенотов были убиты на рассвете 24 августа, Дня Святого Варфоломея Кровавые побоища перекинулись и на другие французские города. Генрих Наваррский спас себе жизнь тем, что перешел в католичество (как только опасность миновала, он вновь стал протестантом).

Варфоломеевская ночь не оказалась смертельным ударом для гугенотов. Гражданские войны продолжались с прежним ожесточением. Наследовавший Карлу IX его брат Генрих III в целом продолжал политику своего предшественника. Он то воевал с гугенотами, то мирился с ними, чтобы воспрепятствовать полному господству организации, созданной католиками, Католической лиги и ее главы герцога Генриха Гиза.

Генрих III отлично знал, что Генрих Гиз выжидает лишь удобного случая, чтобы овладеть престолом. В конечном счете конфликт между Генрихом III и Католической лигой принял открытый характер. Король вынужден был покинуть Париж, где всем заправляла Католическая лига. Генрих в очередной раз примирился с вождем гугенотов Генрихом Наваррским. Началась «война трех Генрихов». Королевское войско осадило непокорную столицу. Генрих III потребовал, чтобы герцог Гиз прибыл к нему для объяснений, а когда тот счел для себя выгодным явиться для переговоров, приказал королевским телохранителям заколоть его кинжалами.

После убийства Гиза война между Генрихом III и Католической лигой продолжалась. Во главе Лиги встали младший брат Гиза герцог Майеннский и его сестра герцогиня Монпансье, которые решили любой ценой разделаться с ненавистным королем, последним представителем династии Валуа. Его смерть открыла бы Гизам дорогу к трону.

Итак, в начале весны 1589 года Франция, по которой прокатилась волна мятежей от Марселя до Кале, оказалась разделенной на три части: одна в руках протестантов, другая в руках Лиги, а третья (состоявшая только из Тура, Блуа и Божанеи) на стороне короля…

И тут Генрих III понял, что ему необходимо объединиться с одним из своих противников, если он хочет удержать на своей голове корону.

Объединиться с Лигой? Об этом не могло быть и речи, потому что они требовали его немедленного свержения. И тогда он обратил свой взор на протестантов, которым, по крайней мере, хватало деликатности дождаться его смерти, чтобы потом возвести на престол Генриха Наваррского. И 3 мая оба Генриха заключили перемирие в Плессиле-Тур.

Через полтора месяца после того, преодолев множество козней и ловушек, они осадили столицу. Их командный пост был установлен на высотах Сен-Клу, в весьма благоустроенном доме Гонди, откуда открывался весь Париж.

Вскоре им сообщили, «что в городе стали возникать волнения, оттого что перепуганные жители требуют открыть ворота раньше, чем их всех перестреляют»…

Союзники решили подождать, пока Париж сдастся.

Однако проходили дни, но никаких новостей не поступало, потому что участники Лиги отказывались выполнить требование впавшего в панику народа.

27 июля Генрих III, начинавший уже нервничать, послал одного дворянина из своей свиты к Монпансье сказать ей, что ему хорошо известно, что именно она поддерживает недовольство парижан и подстрекает их к мятежу, но что если ему когда-нибудь удастся войти в город, то он прикажет сжечь ее заживо. На что, без малейшего удивления, был дан ответ: «Гореть должны содомиты вроде него, а вовсе не она, и к тому же он может быть уверен, она сделает все возможное, чтобы помешать ему войти в город».

Она вскоре сделала даже больше, чем обещала…

Орудием осуществления замысла Гизов был избран доминиканский монах, 22-летний Жак Клеман. Это был резкий, решительный и вместе с тем туповатый малый, целиком находившийся во власти самых нелепых суеверий. Приор монастыря на улице святого Якова убедил Клемана в том, что ему предопределено совершить великий подвиг для блага церкви. Монаху даже внушили, что он обладает чудесной силой делать себя невидимым для чужих глаз.

Когда королевская армия подошла к Парижу, Клеман сам заявил своим духовным начальникам, что стремится совершить великое дело. Осторожно, не спрашивая о существе дела, приор постарался укрепить брата Клемана в его решимости. Ходили слухи, что для «верности» ему дали какое-то наркотическое средство.

Монпасье знала о его существовании, потому что монах довольно часто предавался с женщинами из квартала Эколь занятиям весьма предосудительным для монаха и потому что над ним потешался весь Париж.

Она отправилась повидаться с ним, надев для этого сильно декольтированное платье, не оставлявшее ни малейших сомнений относительно прелестей, которыми обладала его хозяйка. Бедняга был просто ослеплен и невероятно возбудился. Аристократка постаралась убедить Клемана ни в коем случае не оставлять своего похвального намерения. В ход были пущены все средства обольщения, обещание кардинальской шапки и вечного блаженства на небесах. Кроме того, добавляла герцогиня, она прикажет арестовать в качестве заложников большое число сторонников Генриха III, так что никто не осмелится в королевской ставке и пальцем тронуть Жака. Вскоре монах узнал, что герцогиня сдержала свое слово – были взяты под стражу 300 лиц, обвиненных в равнодушии к делу Католической лиги и в скрытом сочувствии партии короля.

Клеман поспешил к приору и попросил разрешения перебраться в монастырь в Сен-Клу, где находилась королевская штаб-квартира. Приор, ни о чем не расспрашивая Клемана, достал ему пропуск на выезд из Парижа и передал несколько писем (одно – настоящее, остальные – подложные) от арестованных в Париже сторонников Генриха III.

Заговорщик отправился к королю под видом секретного гонца от противников Лиги. Придворные поверили его рассказу и на следующий день устроили ему аудиенцию у Генриха, которому посланец обещал открыть важную государственную тайну. Клеман передал королю письмо, а затем вонзил нож в его живот.

«Проклятый монах, он убил меня!» – в ужасе закричал Генрих. Клеман даже не пытался бежать, твердо надеясь на чудо. Вскоре на громкие стоны умирающего прибежали офицеры охраны и буквально изрешетили своими шпагами влюбленного в м-ль де Монпансье монаха… На следующий день, 2 августа 1589 года, Генрих III умер… Последний Валуа ушел со сцены, приведя своими пороками Францию на край пропасти. Он назвал Генриха Наваррско-го своим законным преемником.

Еще несколько лет продолжались гражданские войны, опустошавшие страну. В конце концов даже французское дворянство почувствовало необходимость мира, тем более что в стране начало полыхать пламя крестьянских восстаний. Генрих Наваррский в очередной раз переменил религию, бросив при этом знаменитую фразу: «Париж стоит обедни». Власть нового короля Генриха IV была довольно скоро признана во всей Франции.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:14:17 | Сообщение # 30
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР ЭССЕКСА
Англия. 1601 год

В конце своего правления английская королева Елизавета I обзавелась новым фаворитом Робертом Девере, графом Эссексом (приемным сыном Лестера, скончавшегося после победы над испанской Армадой в 1588 году). Елизавету одолевали недуги: ревматизм, язва желудка, мигрень. О молодом фаворите отзывались как лучшем для нее средстве от бессоницы. Правда, отношения своенравного, надменного и самолюбивого Эссекса с Елизаветой складывались непросто.

Враги не упускали случая, чтобы ослабить положение фаворита. Роберт Сесил еще в 1597 году обвинял Эссекса в намерении низложить Елизавету, сыграв роль Генриха Болинброка.

Сесил действовал гибко и хладнокровно. Эссекс был дерзок и несдержан. Дело доходило до публичных оскорблений из уст королевы по адресу графа на заседании совета и ответных выпадов со стороны Эссекса. Граф пользовался популярностью как герой войны против Испании, с чем вынуждена была считаться Елизавета.

Напряженность в отношениях Эссекса с двором резко возросла в связи с событиями в Ирландии, где в 1595 году вспыхнуло антианглийское восстание. Ситуация в Ирландии складывалась для англичан весьма критически. Восстание охватило почти всю страну. С благословения папы готовилось вторжение в Ирландию испанских войск в помощь восставшим. Правительство Елизаветы приступило к снаряжению армии для отправки в Ирландию. Во главе ее весной 1599 года и был поставлен Эссекс.

Последние недели перед отправкой в Ирландию были омрачены для Эссекса новыми разногласиями с Елизаветой. В качестве подчиненных ему военачальников он хотел видеть сэра Кристофера Блаунта и лорда Саутгемптона. Королева отклонила эти кандидатуры. Вынужденный подчиниться, Эссекс тем не менее взял в Ирландию и Блаунта и Саутгемптона в качестве личных советников.

В Ирландии Эссекс не добился успехов. Опасаясь столкновения с главными силами восставших, граф попытался вначале усмирить менее значительные группы. Однако эта тактика не оправдала себя. Напротив, в мелких стычках ирландцам удалось измотать армию Эссекса. Когда же графу доложили, что в Лондоне им недовольны, он воспринял это как свидетельство интриг Роберта Сесила и его сторонников. В разговорах со своими приближенными граф обсуждал возможность вернуться с армией в Лондон, чтобы, подавив оппозицию, стать фактическим правителем Англии.

Приказ королевы захватить Ольстер пришел в самый неблагоприятный момент, и в донесении в Лондон Эссекс не пытался приукрашивать обстановку: его войско понесло ощутимые потери, и без свежих сил успешное наступление было невозможно.

Заключив с восставшими шестинедельное перемирие, граф поспешил в Лондон. 28 сентября 1599 года, нарушая все придворные приличия, он ворвался в апартаменты королевы. Елизавета, сдерживая гнев, произнесла несколько благожелательных фраз, но уже вечером граф был отстранен от всех должностей, ему было предложено удалиться в лондонскую резиденцию Йорк-хаус. В течение года Эссекс находился под домашним арестом.

Елизавета долго не могла решить, как наказать строптивого фаворита. От узника Йорк-хауса она получала покаянные письма. Здоровье графа серьезно пошатнулось, Эссекс мог в любой день скончаться, в чем Елизавета удостоверилась, навестив фаворита, когда он метался в лихорадке.

Вместо Эссекса лорд-наместником Ирландии Елизавета определила его друга Маунтжоя. Тот отправился к месту назначения, предварительно договорившись с Эссексом возобновить начатую несколько лет назад переписку с шотландским королем. Целью переписки было убедить сына Марии Стюарт Якова, что партия Сесила настроена против плана возведения его на английский престол после смерти Елизаветы и что шотландский король, объединив свои силы с войсками Маунтжоя, должен двинуться на Лондон и заставить Елизавету вручить Эссексу бразды правления. Однако осторожный и недоверчивый Яков не спешил поддержать столь отчаянный проект.

Весной 1600 года Саутгемптон отправился в Ирландию с письмом от Эссекса, предлагавшего высадить армию Маунтжоя в Англии, даже если Яков предпочтет остаться в стороне. Но к этому времени изменились взгляды самого Маунтжоя. Добившись известных успехов, он, думая о своей военной карьере, решил отделить свою судьбу от участи бывшего друга и союзника. «Для удовлетворения личного честолюбия Эссекса, – заявил Маунтжой Саутгемптону, – я не намерен вступать в подобное предприятие».

В марте 1600 года Эссексу разрешили вернуться в свой лондонский дворец, хотя формально он оставался под домашним арестом В июне графа вызвали на заседание Звездной палаты, где его обвинили по нескольким пунктам. Разбирательство, состоявшееся в Йорк-хаусе 5 июня, длилось 11 часов Вердикт суда гласил: заключение в Тауэре, выплата огромного штрафа. Королева не утвердила приговор, а 26 августа Эссексу сообщили о монаршей милости. Граф был освобожден из-под домашнего ареста, но ему запрещалось появляться при дворе.

В октябре Эссекса лишили права сбора таможенных пошлин на сладкие вина – статьи дохода, которая позволяла ему содержать огромный штат пажей, слуг и приближенных. Прежде королева не раз ссужала своего фаворита солидными суммами. На сей раз лицензия не была продлена под предлогом опустевшей казны. Эссекс был возмущен, о чем Сесил, осведомленный через своих шпионов, тотчас сообщил королеве.

Вокруг Эссекса группировались недовольные, честолюбцы, искатели приключений Эссекс считал, что Роберт Сесил и Уолтер Рэли составили заговор, чтобы убить его и сделать преемницей Елизаветы испанскую инфанту, дочь Филиппа И. Граф, вероятно, еще рассчитывал на поддержку Якова. Программа Эссекса включала возведение на трон Якова, изменение состава Тайного совета, реформу государственной англиканской церкви в пресвитерианском духе и вместе с тем известную терпимость в отношении католиков.

3 февраля заговорщики выработали план неожиданно захватить правительственное здание Уайт-холл, арестовать Сесила и Рэли, созвать парламент и публично осудить их. Королеве, по мысли сторонников Эссекса, пришлось бы признать победителей.

7 февраля Эссексу было передано королевское повеление немедленно прибыть на заседание Тайного совета. Граф отказался, сославшись на тяжелую болезнь.

На следующий день во дворец графа явились четверо высших сановников, посланных Тайным советом. Их встретила возбужденная толпа заговорщиков. Лорды заявили, что пришли выяснить, что здесь происходит. В ответ посыпались угрозы. Эссекс увел гостей в библиотеку и предложил им оставаться там до тех пор, пока он не проведет консультации с лондонским лорд-мэром и шерифами.

Заговорщики поняли, что пора выступать. Более 200 молодых дворян со своими слугами, вооруженных большей частью лишь шпагами, двинулись вдоль одной из центральных улиц – Стренда, а потом Флит-стрит в направлении Сити, рассчитывая найги там поддержку. «Нация предана! Корона капитулирует перед испанцами! Смерть изменнику Сесилу!» – выкрикивали они.

Расчет заговорщиков состоял в том, что к ним присоединятся тысячи жителей Сити – и затем состоится штурм Уайт-холла. Однако в воскресенье улицы были безлюдны. Даже шериф Смит, с которым связывались особые надежды, не принял сторону мятежников, его примеру последовал и лорд-мэр. Тем временем пришло известие, что лорд Берли, сводный брат Роберта Сесила, тут же, в Сити, объявил Эссекса изменником, что приближается лорд-адмирал Ноттингем с большим военным отрядом.

Эссекс и его друзья, потеряв надежду на поддержку жителей Сити, направились к Уайт-холлу. Но путь к правительственному зданию оказался закрыт отрядом офицера сэра Джона Ливсона. Тщетные попытки убедить Ливсона перейти на сторону Эссекса, вооруженные стычки, стоившие нескольких человеческих жизней, – и заговорщики, ряды которых заметно поредели, отступили, укрывшись в своем последнем убежище – Эссекс-хаусе. Там они узнали, что находившиеся в качестве заложников лорды – представители Тайного совета – освобождены.

Вскоре дворец Эссекса был окружен королевскими войсками. Возникла перестрелка. Наконец хозяин дворца в сопровождении нескольких друзей появился на крыше. Саутгемптон вступил в переговоры с осаждавшими, среди которых был его кузен Роберт Сидней, и попытался убедить их, что Эссекс не имеет дурных намерений против королевы, он лишь защищает свою жизнь от врагов.

Эссекс согласился сложить оружие при условии, что он и его друзья будут признаны благородными пленниками, их будут судить честным судом, а во время пребывания в тюрьме разрешат беседовать с капелланами. Лорд-адмирал не возражал. Мятежный граф сдался королевским солдатам, предварительно уничтожив свои секретные бумаги, включая переписку с шотландским королем.

Всего же было арестовано свыше 100 человек. Власти в течение некоторого времени опасались выступлений в защиту Эссекса Через четыре дня после провала заговора приближенный Эссекса капитан Томас Ли составил план захвата королевы, чтобы вынудить ее подписать приказ об освобождении арестованных. Однако Ли был схвачен и спустя трое суток приговорен к смерти.

Суд над Эссексом и Саутгемптоном, по желанию королевы, настаивавшей на скорейшем разбирательстве дела, был назначен на 18 февраля. При этом решили не упоминать о связях Эссекса ни с шотландским королем, ни с Маунтжо-ем, услуги которого в Ирландии оказались столь ценными для правительства. Членами суда были выбраны лица, равные Эссексу по титулу. Граф не имел права отводить никого из состава суда, а приговор выносился простым большинством.

Действия Эссекса и его сообщников квалифицировались как государственная измена. В свидетелях не было недостатка. Среди них – лорд верховный судья Попем, задержанный в начале мятежа в доме Эссекса. Один из заговорщиков, сэр Фердинандо Горгес, еще ранее выдавший их секреты, подтвердил на суде мятежные намерения Эссекса Показания других арестованных выявили многое из его планов. Утверждение Эссекса, что признания были сделаны из страха перед пытками, не опровергало того, что в этих признаниях излагались действительные намерения заговорщиков.

Обвинение стремилось доказать наличие заранее подготовленного заговора. Эссекс же обвинял Рэли в покушении на его жизнь, уличал Сесила в намерении за взятки передать престол после смерти Елизаветы испанской инфанте. Сесил попросил у суда разрешения «очиститься от возведенного на него обвинения». Теперь Эссекс должен был назвать имя того, кто сообщил ему об измене Сесила. Этим человеком оказался дядя подсудимого сэр Уильям Ноллис. Увы, Ноллис дал показания в пользу министра. По его словам, Сесил лишь показал ему книгу, где говорилось о преимущественных правах инфанты на английский престол.

Министр Фрэнсис Бэкон для доказательства преступных намерений Эссекса сравнил его с афинским тираном Пизистратом и, главное, с герцогом Гизом, который поднял парижан против короля Генриха III. То была поистине по достоинству оцененная Елизаветой и Сесилом убийственная для Эссекса параллель, поскольку он уверял, будто собирался лишь свести счеты с личными врагами, иначе ему нетрудно было бы собрать большие силы. Напрасно обвиняемый ссылался на то, что сам Бэкон по его, Эссекса, просьбе и от его имени писал письма королеве. «Письма были совершенно невинного содержания», – возразил Бэкон.

После вынесения приговора – «квалифицированная» казнь – Эссекса вернули в Тауэр. Там он сделал полное признание перед членами Тайного совета, обвинив при этом приближенных, Маунтжоя, даже сестру, что они подстрекали его и превратили в неблагодарного изменника.

Другой руководитель заговора, Саутгемптон, держался мужественно и даже не последовал совету Эссекса полностью признаться и раскаяться. Ему был вынесен смертный приговор, который королева по предложению Сесила заменила пожизненным заключением в Тауэре. В глазах закона осужденный считался мертвым, документы упоминают о нем как о «покойном графе». Саутгемптон оставался в Тауэре до воцарения Якова, другие знатные заговорщики были выпущены из тюрьмы после уплаты огромных штрафов.

19 февраля был вынесен приговор в отношении Эссекса, на 25-е назначена казнь. 23 февраля Елизавета распорядилась об отсрочке казни, но уже на следующий день велела сроки не менять. Эссекса избавили от «квалифицированной» казни и разрешили ему сложить голову в Тауэре, а не на городской площади.

На эшафоте Эссекс снова повторял, что не собирался причинять вред королеве. Палач отрубил ему голову «тремя ударами, уже первый из которых оказался смертельным, совершенно лишив сознания и движения», – сообщалось в докладе Сесилу.

После казни Эссекса Фрэнсис Бэкон получил в награду 1200 фунтов стерлингов. По поручению королевы он написал «Декларацию о преступлениях Эссекса». Прочитав ее, Елизавета сделала автору выговор: «Что это за „милорд“ на каждой странице?! Вы не в состоянии забыть былого почтения к преступнику? Вычеркните все это. Пусть будет просто „Эссекс“ или „бывший граф Эссекс“.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:15:41 | Сообщение # 31
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР БИРОНА – ПРОТИВ ГЕНРИХА IV
Франция. 1602 год

Знаками негативной реакции на появление Генриха IV на престоле и на его политику были неоднократные попытки покушений на его жизнь. Первое относится к 1593 году. Тогда лидер Пьер Баррьер, руку которого направляли иезуиты, выбрал подходящий момент – коронация наваррца. Убежденный в богоугодности своих действий, он замышлял нанести свой удар у входа в храм Сен-Дени. В 1594 году Генрих был ранен Жаном Шателем: послушный ученик иезуитов целился в горло короля, но рассек ему губу и выбил зуб. Суд и казнь убийцы, наделав много шума, послужили основанием для изгнания иезуитов из Франции. 1595,1598,1599, 1600, 1601, 1605 годы также отмечены попытками расправы с королем. Покушавшиеся, как правило, были монахи – капуцины и якобиты, не без влияния иезуитов. Ими двигало стремление расправиться с протестантом, дерзнувшим завладеть престолом. Но совсем другое дело – великий заговор 1602 года, так называемый заговор Би-рона. Шарль Бирон был одним из старых товарищей Генриха IV по оружию, его отец, маршал Арман де Гон-то, барон де Бирон также верно служил Генриху IV. Именно узы личной дружбы придали этому заговору драматический характер.

Шарль де Гонто, барон де Бирон (1562–1602) отличился во многих сражениях. Король сначала присвоил ему звание главного адмирала Франции (1592), потом – маршала Франции (1594), наконец, в 1598 году сделал его герцогом и пэром. Бирон получил во время боев тридцать два ранения и пользовался огромным авторитетом среди солдат.

Генрих IV даже направил его чрезвычайным послом в Англию. Королева Елизавета оказала Бирону пышный прием. В беседах с ним она подчеркивала, что не намерена терпеть предательства своих подданных. Королева повела гостя в Тауэр, чтобы показать ему голову недавно казненного фаворита Эссекса. «Если бы я была на месте моего брата короля, в Париже было бы столько же отрубленных голов, сколько и в Лондоне».

Бирон не внял этому предупреждению. Воинская слава уже не удовлетворяли честолюбия маршала, а некоторая бестактность Генриха IV глубоко уязвляла его гордость. Так, король иронизировал над захудалостью рода Гонто и нелестно отзывался о покойном маршале Бироне. В свою очередь маршал хвастался своими подвигами: «Не будь меня, король имел бы только терновый венец».

Бирон мечтал о том, что Бургундия, наместником которой он являлся, превратится со временем в суверенное государство, ведь его провинция граничила с Савойей и испанским Франш-Конте.

В 1600 году Карл Эммануэль, герцог Савойский, завладевший маркизатом Салюс под прикрытием французских гражданских войск и обещавший вернуть его в соответствии с Вервенским мирным договором, впоследствии отказался это сделать и стал подстрекать маршала де Бирона поднять восстание. Герцог Савойский предложил ему руку своей дочери, так как знал, что честолюбец хочет жениться только на принцессе.

Генрих IV пресек эти происки. Два корпуса французской армии вошли в Брессу и Савойю, разрушили укрепления и заставили герцога Савойского подписать Лионский договор, по которому герцог сохранял маркизат Салюс, уступая Франции Бюге. Брессу, земли Шекса и Вальроме (вследствие чего граница Франции устанавливалась по реке Роне), уплачивал 300 тысяч ливров в качестве контрибуции и лишался своей артиллерии.

Савойская война если и не привела к мятежу, на который надеялся Карл-Эммануэль, то по крайней мере дала Бирону дополнительные поводы для недовольства: король отказался дать ему в управление Брессу, а решающими операциями руководил Ледигьер. Вот тогда-то он и решился на предательство. Заговор против жизни короля возник, возможно, во время штурма форта Сент-Катрин. Во всяком случае, решения военного командования передавались врагу.

Генрих IV обо всем узнал. Он вызвал Бирона в Лион, где провел с ним беседу в францисканском монастыре. Бирон признался только в предложении Карла Эммануэля жениться на его дочери и в своем недовольстве из-за управления Брессой.

Так и не научившись карать изменников, будь то женщины или мужчины, Генрих ничего не стал предпринимать, чтобы обезвредить Бирона. А тот продолжал плести заговор.

Шарль де Гонто связался с Филиппом III, королем Испании. Его сообщником стал Карл де Валуа, граф д'Овернь, сын Карла IX и Марии Тудге и сводный брат Генриетты д'Антраг. У них были совершенно ясные планы: договоренность с королем Испании и герцогом Савойским предусматривала полное устранение королевской семьи, уничтожение юного дофина, будущего Людовика XIII, расчленение Франции с последующим присоединением ее земель к обоим заинтересованным государствам и учреждение выборной монархии, подчиненной Филиппу III.

Маршалу было обещано, что если он женится на савойской принцессе, то получит в приданое 500 000 экю, а потом за ним признают верховную власть над Бургундией и Франш-Конте. Герцог Савойский хотел захватить Брессу, Прованс, Дофине и Лионе, король Испании – Лангедок и Бретань.

Бирон сформировал из отпущенных на отдых солдат воинские подразделения, обманным путем завлек гугенотов в свой лагерь и опрометчиво направил миланскому губернатору графу де Фуэнтесу письмо, в котором вызвался убить юного дофина Людовика.

В случае удачи заговора де Бирона и д'Оверня и полного исчезновения королевской семьи дальнейшее весьма легко предугадать. Вот как должны были бы развиваться события.

Генриетта д'Антраг была любовницей принца де Жуанвиля, младшего отпрыска Лотарингского дома, ветви Гизов Разумеется, ее бы назначили регентшей королевства, так как новому королю Генриху – незаконнорожденному сыну Генриха IV и Генриетты д'Антраг – не исполнилось еще и года. А Жуан-виль, вероятно, смог бы на ней жениться Тогда Лотарингский дом стал бы вести новую игру, и над будущим, а то и над жизнью незаконнорожденного королевского сына нависла бы серьезная угроза. И то, что не удалось сделать заговорщикам, действовавшим по приказу Генриха III, наверняка могло бы свершиться теперь: Лотарингский род наконец-то стал бы обладателем короны Франции.

Однако король был в курсе всех этих комбинаций, так как привлек на свою сторону человека из окружения маршала, некого Ла Нокля, который выдал содержание переговоров.

Не прошло и двух месяцев, как события внутри страны подтвердили подозрения о подрывной деятельности Бирона и его сообщников. Бунт в Лимузене, вспыхнувший из-за новых налогов, подозрительным образом начался на территории владений крупных феодалов, верность которых была сомнительной: герцога Бирона, графа Овернского и герцога Бульонского.

Несмотря на приближающиеся роды королевы Марии, Генрих выехал на место событий в Блуа, потом в Пуатье.

Генрих IV сделал все необходимое, чтобы предупредить гугенотское восстание и предотвратить вторжение неприятеля со стороны Пиренеев и со стороны Савойи.

Заговор был раскрыт, вероятно, не столько усилиями королевской разведки, сколько благодаря тому, что один из заговорщиков, Лаффен, счел за благо перейти на сторону Генриха IV. Лаффен учел нерешительный и ненадежный характер Бирона, его детскую веру в астрологию и черную магию; он знал, что этот не раз проявлявший мужество старый солдат часто терялся и совершал нелепые поступки, продиктованные глупостью, тщеславием и корыстолюбием. К тому же Лаффен отлично понимал, какова цена обещаний герцога Савойс-кого и особенно нового испанского короля Филиппа III. Поэтому-то служивший курьером для связи заговорщиков с Савойей Лаффен и решил тайно доносить королю о всех планах Бирона.

Нужны были доказательства, чтобы оправдать арест герцога, и Лаффен добыл их. Однажды вечером Бирон в присутствии Лаффена составил письмо с изложением целей заговора. Лаффен заявил, что это слишком опасный документ, чтобы хранить его в оригинале. Королевский шпион сам предложил скопировать письмо и потом его уничтожить. Бирон согласился. Лаффен быстро снял копию и бросил оригинал в пылающий камин. Конечно, Бирону при этом не удалось заметить, что роковое письмо попало не в огонь, а в щель между задней стенкой печки и каменной стеной. Во время этой же встречи Лаффен попросил Бирона написать ему приказ сжечь все бумаги маршала. Вскоре оба документа были в руках короля. Кроме того, имелись письма Бирона к Лаффе-ну. Этого было достаточно.

Однако его по-прежнему волновала судьба Бирона. Сначала он отправлял маршалу в Бургундию любезные письма с уверениями в дружбе, потом, 14 марта, послал предупреждение: до него дошли слухи о предательстве, и хотя он им не верит, однако посылает президента Жаннена и мсье д'Эскора для выяснения обстоятельств дела.

В июне 1602 году Генрих вызвал Бирона к себе в Фонтенбло, чтобы добиться от него полного признания и простить. Маршал приехал утром 15 июня.

После обеда король и Бирон прогуливались по дворцовому залу. Остановившись перед своей статуей в одеждах триумфатора, Генрих спросил: «Как вы думаете, кузен, что бы сказал испанский король, если бы увидел меня в таком виде?» – «Сир, он бы вас не испугался1» Поймав сердитый взгляд короля, Бирон уточнил: «Я подразумеваю статую, а не вас, сир!» – «Пусть так, господин маршал», – кивнул Генрих.

На следующее утро заговорщик снова появился во дворце. Король рассказал ему о своих подозрениях и умолял признаться во всем, но Бирон продолжал упорствовать. Очередное проявление слабости Генриха IV было встречено им упреками и угрозами. Наконец, так ничего и не добившись, король распрощался с Бироном, бросив ему на прощание знаменитую фразу, которая недвусмысленно лишала его прежних титулов: «Прощайте, барон де Бирон».

Сам того не подозревая, маршал подписал себе смертный приговор. Тут же подошел капитан гвардии Витри и препроводил его в Бастилию. Одновременно был арестован граф Овернский, а герцогу Бульонскому удалось скрыться.

17 июня дело о государственной измене было передано на рассмотрение парламента. Эта новость вызвала сильные волнения по всей Франции, так как маршал, герой битв при Арке, Арси, Фонтен-Франсез, пользовался огромной популярностью в стране.

Доставленный в Парламент 27 июля, куда из солидарности с обвиняемым отказались явиться все пэры Франции, Бирон произнес длинную речь в свою защиту, заявляя, что не нанес никакого вреда и всю жизнь верно и доблестно служил королю. Однако государственная измена была доказана, и 29 июля его приговорили к смертной казни. Самые знатные вельможи бросились к королю, моля о пощаде, но тот отказал им. Единственный раз за все свое царствование он жаждал крови. Генрих хотел преподать своему окружению жестокий урок, как это сделала Елизавета, казнив Эссекса.

31 июля 1602 года во дворе Бастилии Бирону отрубили голову. Перед казнью он оказал палачу бешеное сопротивление. В конечном счете «палач нанес ему удар такой силы, что голова отлетела на середину двора», – сообщается в хронике.

Карл де Валуа, граф д'Овернь, а также Франсуа д'Антраг и его дочь Генриетта назывались как соучастники заговора. Вместо того чтобы поручить следователям, которые вели это дело, допросить их, Генрих IV ограничился самоличным допросом своей любовницы, которая без всякого труда доказала ему, что она и ее отец чисты. Король снял с них все обвинения. Парламенту осталось лишь подчиниться его воле. А после казни Бирона Генрих IV, дабы не доводить до слез свою любовницу, простил ее сводного брата, графа д'Оверня. Во всем признавшийся граф Овернский даже не предстал перед судом и вышел из Бастилии 2 октября.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:19:41 | Сообщение # 32
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ПОРОХОВОЙ ЗАГОВОР
Англия. 1605 год

«Пороховой заговор» – под таким названием вошла в историю Англии попытка католических дворян Роберта Кетсби, Томаса Перси, Гая Фокса, Томаса Винтера и других взорвать здание палаты лордов, когда там будет присутствовать король Яков I.

Многое говорит за то, что мысль избавиться от Якова I, нарушившего свои обещания католикам, возникла в голове аристократа Роберта Кетсби. За участие в мятеже Эссекса ему присудили огромный денежный штраф. Этот религиозный фанатик считал самого папу и иезуитов нерешительными в деле возвращения Англии в лоно католицизма и мечтал одним ударом достигнуть этой цели.

Другим видным организатором заговора стал 45-летний Томас Перси. Двоюродный брат графа Нортумберлендского, самого знатного из католических лордов, Перси занимал высокое общественное положение. Нарушение королем обещаний, данных католикам, он рассматривал как личное оскорбление, за которое в разговоре с друзьями грозился убить Якова.

Активное участие принимал в заговоре и Томас Винтер, происходивший из небогатой католической дворянской семьи из графства Вустер, родственник и друг Кетсби. Он получил отличное образование, говорил на французском, итальянском и испанском языках.

И, наконец, Гай Фокс. Этот уроженец Йоркшира в молодости служил во Фландрии в полку Уильяма Стенли, состоящего из католиков-эмигрантов из Англии, и дослужился до офицерского чина. Решительный и послушный указаниям священников, Фокс был идеальным исполнителем заговора.
В ноябре 1603 года Кетсби изложил Томасу Винтеру и Джону Райту, брату жены Томаса Перси, свой план «единым ударом без всякой иноземной помощи вновь внедрить католическую религию»: подорвать порохом здание парламента. «В этом месте, – заявил Кетсби, – они причинили нам все зло, и, быть может, Господь обрек это место служить для них карой».

После гибели Якова I, наследника престола Генриха и главных советников, заговорщики планировали захватить кого-либо из младших детей короля – принца Карла или принцессу Елизавету – и от их имени создать под видом регентства католическое правительство, которое покончит с шотландским засильем. Военную поддержку новому правительству должны были оказать ополчение католического джентри и переброшенный из Фландрии эмигрантский полк Стенли. Заговорщики надеялись сыграть на патриотических чувствах англичан, на непопулярности короля-шотландца и привезенных им с собой фаворитов.

Чтобы заручиться иностранной помощью, Винтер отправился во Фландрию, где в это время коннетабль Кастилии готовился отбыть в Лондон для заключения мирного договора между Англией и Испанией. Винтеру пообещали похлопотать за английских католиков перед королем Яковом. Не исключено, что во Фландрии посланник Кетсби встретился с Оуэном и иезуитами, которым изложил планы заговорщиков.

В апреле 1604 года Винтер вернулся из поездки вместе с Гаем Фоксом, который в Англии стал называться Джоном Джонсоном.

Вскоре заговорщики собрались в Лондоне. Они поклялись хранить тайну, после чего прослушали мессу, которую отслужил иезуит, отец Джерард, и приняли причастие. Затем Кетсби изложил подробно свой план. Он собрал сведения о домах, примыкающих к палате лордов, в которой должен был выступать король Яков I при открытии парламентской сессии.

Здание палаты было двухэтажным. Сама палата занимала верхний этаж, а первый этаж и подвал арендовал под склад угля купец Брайт. Таким образом, мощную пороховую мину заговорщики должны были подвести под этот склад угля. Для этого предстояло снять один из принадлежавших казне домов, которые примыкали к зданию палаты Наиболее удобно из них был расположен Винегр-хаус, арендованный Джоном Винниардом, входившим в личную охрану короля.

Ниже парламентских помещений, в полусотне метров протекала Темза. Для склада пороха планировалось использовать один из лондонских домов Кетс-би, находившийся на берегу реки, неподалеку от Винегр-хауса. Хранителем склада назначили Роберта Кея, сына англиканского священника.

Первым за дело взялся Перси, аристократ, так же, как и хозяин Винегр-хауса, служивший в королевской страже. Он успешно справился с поставленной задачей и взял дом в аренду.

Подвал Винегр-хауса от подвального помещения палаты лордов отделяла лишь толстая каменная стена. Кетсби, Винтер, Перси и Джон Райт взялись за подкоп. Но дело вскоре застопорилось: каменный фундамент не поддавался. На подмогу пришли Кей и Кристофер Райт, зять Джона Райта. В течение двух недель заговорщики делали подкоп, пока по ту сторону стены не послышался подозрительный шум.

Отправленный на разведку Фокс выяснил, что подвал парламентского здания купец Брайт сдал в аренду некоему Скинеру, купцу с улицы Кинг-стрит. Перси удалось уговорить Скинера переуступить ему право аренды подвала под предлогом того, что к приезду жены ему необходимо закупить уголь для отопления.

Вскоре из Винегр-хауса и из дома на берегу реки в подвал палаты лордов были перевезены мешки с порохом, прикрытые сверху углем.

Тем временем правительство перенесло открытие очередной парламентской сессии с 7 февраля на 3 октября 1605 года. Фокс отправился во Фландрию, чтобы условиться о плане действий с Оуэном и полковником Стенли. Кетсби и Перси взялись за организацию католического выступления.

Приготовления требовали больших средств, которые покрывались в основном за счет Кетсби, поэтому приходилось посвящать в заговор новых людей. Объезжая поместья своих друзей, Кетсби завербовал Роберта Винтера, брата Томаса, и Джона Гранта. Остальным он не открывал всех своих планов, добиваясь лишь их согласия на участие в добровольческом кавалерийском полку католиков в две тысячи человек, которых Яков разрешил собрать на английской территории испанскому правителю Фландрии.

28 июля правительство в очередной раз перенесло открытие парламентской сессии – на этот раз на 5 ноября.

Заговорщики делали последние приготовления. Фокс и Винтер проверили, не отсырел ли порох, и пополнили его запасы. Кетсби продолжал закупку лошадей якобы для добровольческого полка. В то же время он вовлек в заговор Эверарда Дигби, которому было поручено возглавить католическое восстание в графстве Уорик, и Френсиса Трешама, кузена Кетсби и Винтера, являвшегося зятем католического лорда Монтигля.

«Пороховой заговор» был подготовлен. Фокс уже присоединил к мешкам с порохом длинный фитиль. За четверть часа, пока огонь доберется до мины, Фоксу предписывалось сесть в лодку и отплыть подальше от здания парламента. Затем он должен был добраться до Фландрии и передать Оуэну и Уильяму Стенли, что пора выступать.

Вечером 26 октября лорд Монтигл отправился ужинать в свой замок Хокстон. Он находился в родстве со многими заговорщиками, поддерживал дружеские отношения с Кетсби, Френсисом Трешамом, Томасом Винтером и другими. Лорд принимал участие в заговоре Эссекса, но после вступления на престол Якова I объявил о своем желании принять англиканство. Вслед за этим Монтиглю были возвращены его имения, он получил место в палате лордов.

В Хокстоне его гостем был примкнувший к заговору Томас Уорд, дворянин из свиты лорда Монтагю. Во время ужина в комнату вошел паж и передал письмо хозяину. Тот сломал печать и попросил Уорда прочесть письмо вслух. В этом анонимном письме Монтиглю советовали не присутствовать на заседании парламента, так как Бог и люди решили покарать нечестие «страшным ударом». Реакция Монтигля была неожиданной, он приказал седлать лошадей.

В 10 часов вечера лорд уже был у дверей Уайт-холла. Несмотря на поздний час здесь находились Роберт Сесил и четыре лорда-католика, члены Тайного совета, – Ноттингем, Нортгемптон, Вустер и Суффолк. Монтигл передал Сесилу таинственное письмо. После того как все ознакомились с его содержанием, было принято решение сохранить все в глубокой тайне и ничего не предпринимать до возвращения короля с охоты Монтигл, однако, не счел необходимым скрывать этого решения от Уорда.

Уорд сразу сообщил Винтеру о провале заговора. На рассвете Винтер, разыскав иезуита отца Олдкорна и Джона Райта, помчался с ними в Уайт-Уэбс. Но упрямый Кетсби не хотел верить, что заговор раскрыт. Быть может, заявил он, это результат интриги Френсиса Трешама, который только что получил богатое наследство и теперь захотел выйти из игры.

По поручению Кетсби, рано утром в среду Фокс направился в столицу и незаметно пробрался в подвал палаты лордов. Мина была на месте, о чем, вернувшись в Уайт-Уэбс, он доложил Кетсби.
Но кто послал роковое письмо Монтиглю? Кетсби по-прежнему подозревал Трешама. 1 ноября он встретился с Трешамом и прямо спросил его о письме Монтигю. Но тот с негодованием отверг обвинение и тут же посоветовал Кетсби немедленно бежать во Францию.

Однако глава заговора продолжал надеяться на чудо. Кетсби заявил, что останется в Лондоне до возвращения Томаса Перси из поездки по северным графствам.

3 ноября Уорд сообщил Винтеру, что король вернулся в город, прочел знаменитое письмо и распорядился тайно обыскать подвалы под зданием палаты лордов. У заговорщиков оставалась надежда, что обыск пройдет формально.

Вечером заговорщики вернулись в Лондон. Фокс спустился в подвал и нашел мину нетронутой. Да и в Уайт-холле не было заметно признаков тревоги. Решили действовать.

Утром Перси послал Фоксу часы Заговорщики разошлись по условленным местам. Кетсби направился в Уайт-Уэбс, Перси – к графу Нортумберлендскому.

Вскоре около здания палаты лордов появились лорд-камергер Суффолк и лорд Монтигл в сопровождении пажа. Они спустились в подвал. Лорд-камергер спросил у находившегося там Фокса, кто он такой и что это за груда угля. Фокс ответил, что он слуга Томаса Перси, которому принадлежит сваленный здесь уголь.

Вернувшись в кабинет к королю, где находились также Сесил и несколько других членов Тайного совета, Суффолк сообщил о подозрительно большом количестве угля, собранном для отопления дома, где Томас Перси редко бывал. Лорд-камергер также заметил, что, по мнению Монтигля, автором письма является Перси, с которым его связывает тесная дружба.

В свою очередь, Фокс сообщил Перси о неожиданном визите Суффолка. Ночью заговорщики продолжали вести наблюдение за правительственными зданиями. Все было спокойно. Ни Яков, ни Сесил, видимо, не знали, что их ожидает на следующий день.

Фокс отправился в подвал с часами и фонарем. Подготовив шнур, он вышел во двор и здесь его схватили люди во главе с мировым судьей Ниветом, посланным для нового осмотра подвала. Фокс сразу понял, что все пропало, и на вопрос Нивета, что он здесь делает, ответил: «Если бы вы меня схватили внутри, я взорвал бы вас, себя и все здание». По приказанию Нивета подвал еще раз обыскали. Бочки с порохом на этот раз нашли и обезвредили…

Заговорщики стали спешно покидать столицу еще до того, как узнали об аресте Фокса. План Кетсби предусматривал одновременное выступление в ряде графств на северо-востоке Англии. Но главных заговорщиков сумел догнать Роквуд и сообщить им о провале предприятия.
Когда Кетсби и Перси прибыли в замок своего сообщника Дигби, там уже собралась группа местных помещиков, собиравшихся принять участие в восстании. Но когда они узнали, что покушение на Якова I сорвалось, многие ретировалось. Кетсби и его друзья решили бежать в горы Уэльса и поднять на восстание местных католиков.

В Холбич-хаусе – доме Стефена Литлтона в графстве Стаффордшир заговорщики сделали короткий привал. Когда они пытались просушить подмоченный порох, раздался взрыв. Кетсби и его друзья были отброшены в сторону. Те, кому посчастливилось не пострадать от взрыва, среди них Дигби и Роберт Винтер, бежали. Остальные вскоре были окружены отрядом шерифа графства. Кетсби и Перси и еще несколько заговорщиков погибли. Томас Винтер, Роквуд, Морган, Грант сдались. В течение последующих недель были схвачены в разных местах участники «порохового заговора». Их ожидали казематы Тауэра, пытки и виселицы, воздвигнутые в Лондоне и других городах для примерной казни всех заговорщиков.

Судебный процесс, проходивший в Лондоне в начале 1606 года, надолго остался в народной памяти. И поныне ежегодно 5 ноября в Англии в воздух взлетают фейерверки и публично сжигают чучело Гая Фокса. А традиция требует, чтобы началу парламентской сессии предшествовала символическая сцена: пристав палаты лордов – «носитель черного жезла» – в сопровождении стражи из Тауэра, одетой в красочные средневековые мундиры, должен обойти подвалы Вестминстера, проверяя, не подложены ли в них бочонки с порохом…


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:21:09 | Сообщение # 33
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ПЕРЕВОРОТ ВАСИЛИЯ ШУЙСКОГО
Россия. 1606 год

Василий Иванович Шуйский был вторым в истории России избранным ца – ¦ рем (после Бориса Годунова). Его короткое правление (с 1606 по 1610 год) принесло немало бед не только самому Василию, но и всему государству.

Единодушно отрицательную характеристику давали Шуйскому известные историки. Н.М. Карамзин писал о нем: «Василий, льстивый царедворец Иоаннов, сперва явный неприятель, а после бессовестный угодник и все еще тайный зложелатель Борисов… возведен на трон более сонмом клевретов, нежели отечеством единодушным, вследствие измен, злодейств, буйности и разврата… мог быть только вторым Годуновым: лицемером, а не Героем добродетели… Без сомнения уступая Борису в великих дарованиях государственных, Шуйский славился однако ж разумом мужа думного и сведениями книжными, столь удивительными для тогдашних суеверов, что его считали волхвом…».

В.О. Ключевский представлял такой портрет Шуйского: «После царя-самозванца на престол вступил князь В.И. Шуйский, царь-заговорщик. Это был пожилой 54-летний боярин, небольшого роста, невзрачный, подслеповатый, человек неглупый, но более хитрый, чем умный, донельзя изолгавшийся и заин-триговавшийся, прошедший огонь и воду, видевший и плаху и не попробовавший ее только по милости самозванца, против которого он исподтишка действовал, большой охотник до наушников и сильно побаивавшийся колдунов».

Сам Василий Шуйский полагал, что имеет все права на царский престол. Действительно, Шуйские принадлежали к княжескому роду, родоначальником которого считался варяг Рюрик, но к нему же принадлежали и все остальные русские князья. Больше прав на престол давало родство с прославленным князем Александром Невским. Но некоторые исследователи сомневались в том, что суздальские князья (к ним относились и Шуйские) произошли от сына Александра Невского Андрея. Так это было или иначе, но в официальном родословии князей Шуйских родоначальником назван Андрей Александрович.

Во время царствования Федора Ивановича, как сообщают разрядные книги, Василий Шуйский получил боярство и стал главой Московского судного приказа. Вскоре боярином стал и его брат Александр, а в 1586 году и Дмитрий. Их родственнику И.П. Шуйскому был дан в кормление Псков, а В.Ф. Скопину-Шуйскому – Каргополь в качестве награды за оборону Пскова от польского короля Стефана Батория.

В 1598 году царем стал Борис Годунов. Вскоре в Речи Посполитой появился «царевич Дмитрий», который заявлял, что он – спасшийся от наемных убийц, подосланных Борисом Годуновым, сын царя Ивана Грозного.

В начале июня 1605 года подстрекаемая эмиссарами Лжедмитрия толпа москвичей бросилась в Кремль громить Годуновых, и Шуйский ничего не предпринял для их защиты. Более того, по сообщениям иностранцев, именно Василий был повинен в свержении Годуновых. Выступая перед народом, он подтвердил версию о «чудесном спасении царевича», вместо которого наемные убийцы по ошибке зарезали поповского сына. Слова Шуйского настолько поразили толпу, что в гневе все бросились к царскому дворцу и стали его громить. Царь Федор, сын Бориса Годунова, с матерью и сестрой были схвачены и под охраной отведены на старый боярский двор, где вскоре Федор и царица Мария были задушены…

Публично подтвердив истинность «царевича Дмитрия», князь Василий отправился в его ставку в Тулу, чтобы лично засвидетельствовать тому свою преданность. Лжедмитрий охотно принял знатного боярина, поскольку надеялся с его помощью укрепить свою власть. Однако около самозванца уже прочно обосновались П.Ф. Басманов, В.М. Мосальский, мнимые родственники Нагие, братья Бучинские… Среди любимцев оказался даже юный племянник Василия М.В. Скопин-Шуйский.

Под звон колоколов Лжедмитрий I торжественно въехал в столицу и сел на «прародительский престол». Однако вскоре выяснилось, что новый государь нисколько не похож на прежних: он не уважал обычаев предков, самовольно присвоил себе императорский титул, перекраивал двор по своему усмотрению, во все вмешивался, всех обличал в невежестве, покровительствовал католикам и лютеранам и даже задумал объединение религий.

Все это побудило честолюбивого и коварного Василия начать подготовку заговора с целью свержения Лжедмитрия. На свою сторону он привлек не только родственников, но и представителей посада, с которыми имел традиционно крепкие связи. Но расширение числа заговорщиков привело к тому, что их замысел был раскрыт. Уже 20 июня 1605 года начались аресты и допросы под пытками. В.И. Шуйский как главный зачинщик крамолы был схвачен и приговорен боярским судом к смерти.

25 июня Василия вывели на Красную площадь, где уже была сооружена плаха. Ее окружало 8 тысяч вооруженных стрельцов во главе с П.Ф. Басмановым, который зачитал обвинительный приговор В последний момент смертная казнь была заменена Шуйскому ссылкой.

Но уже осенью 1605 года Шуйские снова были при дворе. Вошли они и в Совет светских лиц первого класса – так стали называться думные бояре. Однако князь Василий понимал, что при Лжедмитрий вряд ли его высокое положение прочно. Поэтому он вновь затеял заговор по свержению самозванца, привлекая только абсолютно надежных и проверенных людей. Одним из его наиболее доверенных лиц стал молодой окольничий и думный дворянин Михаил Игнатьевич Татищев Однажды заговорщики чуть было не выдали себя, когда на одном из пиров 20 апреля 1606 года рискнули покритиковать Лжедмитрия за употребление блюда из телятины, которая на Руси считалась нечистым мясом. На этот раз князь Василий отделался лишь испугом, Михаил же был выслан со двора.

Опасность нового разоблачения заставила князя Василия действовать быстро и решительно. Чашу терпения русских бояр переполнила свадьба самозванца и польской княжны Марины Мнишек, на которую прибыло множество знатных поляков, желавших занять при царе высокое место и потеснить родовое боярство. Свадебные пиры, непристойное поведение пьяных поляков, вызывавшее возмущение москвичей, и всеобщее недовольство тем, что русской царицей стала католичка, были сочтены заговорщиками самым подходящим временем для выступления.

Тайными сторонниками заговорщиков стали многие представители двора, которые совсем еще недавно посадили Лжедмитрия на трон. Однако расправиться с царем, охраняемым стрельцами и имевшим мощную поддержку поляков (свита Марины Мнишек насчитывала несколько тысяч человек), было весьма сложно. Поэтому князь Василий разработал хитроумный план. Ранним утром, когда двор пребывал в глубоком сне после многодневных свадебных пиров, следовало зазвонить в колокола по всему городу, якобы извещая о какой-то беде. Под предлогом сообщения о случившемся царю во дворец должны были проникнуть заговорщики, состоящие из видных бояр, и в суматохе убить самозванца. Разбуженным же москвичам следовало сказать, что убить царя вознамерились поляки, и тем самым натравить их на возможных помощников Лжедмитрия Только после физического устранения лжецаря следовало раскрыть правду всем участникам событий и убедить их в правомерности действий заговорщиков.

Несомненно, Василий Шуйский сильно рисковал, ведь в случае неудачи плахи ему уже было не миновать. Однако все произошло, как было задумано. Ранним утром 17 мая 1606 года по всему городу зазвонили колокола – православное духовенство горячо поддержало заговорщиков, поскольку давно было извещено о планах окатоличивания страны и не испытывало симпатий к царице-иноверке. Лжедмитрий спросонок никак не мог понять, что означал колокольный перезвон, поэтому позволил страже впустить бояр, которые должны были обо всем рассказать. Но увидев, что в руках вошедших засверкали сабли и длинные ножи, испугался и побежал. П.Ф. Басманов попытался было заслонить своего государя, но тут же пал от руки М И. Татищева. Самозванцу удалось выпрыгнуть из окна дворца, но при этом он сломал ногу. Поэтому заговорщики настигли его и тут же прикончили.

Тем временем в городе москвичи громили дворы ненавистных поляков. Многие из них были убиты. Только на следующий день бояре взяли власть в свои руки и с помощью стражи постепенно навели в городе порядок. Обеспечили безопасность Марине Мнишек и ее ближайшим родственникам, взяли под стражу наиболее ревностных сторонников Лжедмитрия, которых, впрочем, оказалось совсем немного: патриарх Игнатий, личные секретари лжецаря братья Бучинские, думный дьяк А. Власьев, ездивший в Польшу сватать Марину Мнишек, и ряд других. Основное же количество бояр, когда-то предавших царя Федора Борисовича и посадивших Лжедмитрия на трон, дружно сплотилось вокруг Василия Шуйского. Среди них оказался и В.М. Мосальский, и братья Голицыны, и мнимые родственники лжецаря Нагие и Романовы. Все они были готовы служить новому царю. В благодарность тот был обязан гарантировать им сохранность всех пожалований Лжедмитрия.

После удачного осуществления первой части плана перед Шуйским встала самая главная задача – убедить русских людей в правомерности своих действий. Первой засвидетельствовать лживость Дмитрия должна была его мнимая мать Марфа Нагая. Заговорщики вывели ее из Вознесенского монастыря и, показав обезображенный труп «царя Дмитрия», заставили публично отречься от него.

Москвичам позволили разграбить дома богатых поляков из свиты Марины Мнишек и предаться на радостях многодневному пьянству. Это как нельзя лучше помогло им смириться с утратой «царя Дмитрия» и провозгласить новым народным героем Василия Ивановича Шуйского.

19 мая на соборной площади была созвана толпа москвичей, пришли также видные бояре и представители духовенства. Они должны были представлять собой избирательный земский собор. На самом деле, с боярами, членами двора, правительства и духовенством все было обговорено заранее. Они соглашались посадить Шуйского на трон при условии, что тот подпишет ограничительную запись, ставящую его в зависимость от Боярской думы и урезающую его собственные права как царя. Духовенству гарантировалась неприкосновенность богатств и земельных владений и были обещаны покровительство и поддержка. Кроме того, будущий царь не должен был нарушать сложившуюся при дворе иерархию и самовольно накладывать опалы.

После этого в спешном порядке по стране стали рассылаться различные грамоты с рассказом о происшедшем в столице, от имени бояр, Марфы Нагой, самого Василия. Все они убеждали население в том, что свергнутый и убитый царь был самозванцем, авантюристом и еретиком и планировал окончательно погубить православную Русь и ее народ.

Труп Лжедмитрия, до этого пролежавший три дня в обнаженном виде с карнавальной маской на лице и волынкой в руках на Красной площади, было решено захоронить за городом. Под крики толпы его протащили по многолюдным улицам и бросили в ров на съедение собакам, но потом присыпали землей. Однако тайные сторонники самозванца стали распространять слухи о том, что убитый был чародеем и способен воскреснуть вновь. Некоторые даже заявляли, что видели во рву какие-то странные огоньки. Тогда Василий повелел вновь выкопать труп и публично сжечь. Пепел же зарядили в пушку и выстрелили на Запад, откуда Лжедмитрий пришел. Этим актом новый царь хотел убедить всех сомневающихся в том, что со Лжедмитрием покончено раз и навсегда. Однако последующие события показали, что сделать это ему не удалось.

По стране поползли слухи о новом чудесном спасении «царя Дмитрия». Их усиленно распространяли те его сторонники, которые не принадлежали к высшей знати и не вошли в сговор с Шуйским. Даже в Москве некоторые поговаривали, что публично выставлявшийся труп не был «царем Дмитрием» и ему умышленно надели маску, чтобы никто не заметил сбритую черную бороду, которой никогда не было у лжецаря.

У современников вызывали сомнения не только обстоятельства воцарения Василия, но и его способность управлять государством и основать династию. Шуйский был стар по тогдашним меркам, неказист и не мог внушить подданным ни любви к себе, ни симпатий. Кроме того, он был хитер, коварен, скуп, поощрял доносчиков. К моменту своего восхождения на трон он не имел наследников, и даже не был женат (его первая жена Елена уже умерла). Возмущение современников вызвало и то, что Шуйский добровольно ограничил свою власть в пользу бояр, чего ни один русский монарх не делал.

Тревожные вести с окраин заставили Василия поскорее узаконить свое воцарение и стать не только избранным, но и венчанным монархом. Церемония была назначена на 1 июня. Эпитеты в адрес нового царя новгородский митрополит Исидор почерпнул из Чина венчания Бориса Годунова: «Богом возлюбленный, Богом избранный, Богом почтенный и Богом нареченный».

Затем Василий решил окончательно разоблачить самозванство «царя Дмитрия» тем, что показать народу останки истинного царевича. Для этого в Углич была отправлена представительная делегация во главе с митрополитом Филаретом и боярином П.Н. Шереметевым. Там при вскрытии гробницы обнаружилось, что мощи Дмитрия не истлели, а напротив, хорошо сохранились, даже одежда и сапожки. Все это, по убеждению православного духовенства, свидетельствовало о святости последнего сына Ивана Грозного. Уже 3 июня в Москве гроб с нетленными мощами торжественно встретили царь Василий, все духовенство и горожане. Его установили для всеобщего обозрения в Архангельском соборе, где сразу же начались чудесные исцеления болящих. Это позволило церкви объявить царевича Дмитрия новым святым мучеником, написать его житие и разослать по церковным приходам для прочтения верующим.

Многое предпринимал Василий для укрепления своей власти, но все было напрасным. Жители северских городов расправились с царскими гонцами, а посланные с ними грамоты сожгли, не читая Василия же объявили бесчестным предателем, покусившимся на истинного царя. Не хотело признавать нового царя и все Поволжье до Астрахани.

Сторонники Лжедмитрия, бежавшие из Москвы, продолжали распространять слухи, что и на этот раз «царь Дмитрий» спасся и будет вести борьбу с узурпатором Василием Шуйским, незаконно лишившим его престола. Под знамена несуществующего самозванца вновь стала собираться большая армия. Во главе ее встал опытный военный, бывший боевой холоп Иван Болотников. Его поход начался в июле 1606 года из Путивля, а закончился – после многих боев – осенью 1607 года в Туле, где он вынужден был сдаться.

Однако с авантюрой Лжедмитриев покончено не было. Летом 1607 года в Стародубе появился новый «царь Дмитрий» – Лжедмитрий II. Вокруг этой загадочной фигуры быстро собралось большое войско, готовое идти на Москву. Его основу составили польско-литовские отряды, запорожские казаки, жители северских городов. В июне 1608 года он уже подошел к столице и расположился в Тушино, почему его и назвали Тушинским вором. В стране создалось двоевластие: одни города (на северо-востоке) сохранили верность царю Василию, другие (на юго-западе) – подчинялись самозванцу.

Царь искал помощи у шведского короля, врага польского короля Сигиз-мунда III Он отправил в Новгород своего племянника, молодого талантливого полководца М. Скопина-Шуйского. Тому удалось договориться со шведами и нанять большой отряд во главе с Я. Делагарди. Одержав ряд побед, их объединенное войско 12 марта 1610 года торжественно въехало в Москву, радостно приветствуемое жителями.

Но восторг от победы был недолгим. После одного из пиров в апреле полководец-освободитель внезапно умер. В это время польский король Сигизмунд, возмущенный помощью Швеции, вторгся в русские пределы. Состоявшаяся 24 июня при Клушино битва была безнадежно проиграна русскими войсками. Это окончательно решило участь царя Василия. 17 июля он был свергнут и пострижен в монахи. Потом с братьями его отправили в плен к польскому королю, где он и умер.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:22:28 | Сообщение # 34
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


УБИЙСТВО ГЕНРИХА IV
Франция. 1610 год

На протяжении всего царствования Генриху IV приходилось бороться против многочисленных заговоров: то пытались свергнуть его и возвести на престол одного из его незаконнорожденных сыновей, то сдать неприятелю Марсель или Нарбонн. За всеми этими заговорами по-прежнему стояли Испания и орден иезуитов.

Еще 27 декабря 1595 года король принимал приближенных, поздравлявших его с победой над католической Лигой. Неожиданно к нему подбежал юноша и попытался ударить кинжалом в грудь. Генрих в этот момент наклонился, чтобы поднять с колен одного из придворных. Это спасло жизнь королю – удар пришелся в рот, и у Генриха оказался вышибленным зуб. Покушавшийся Жан Шатель действовал при подстрекательстве иезуитов – отца Гиньяра и отца Гере. Первый из них был отправлен на виселицу, а иезуиты в том же году бьши изгнаны из Франции. Но ненадолго. В 1603 году Генрих IV был вынужден разрешить им вернуться и даже демонстративно взял себе иезуитского духовника.

Однако судьбе было угодно продлить время испытаний Генрих IV до 1610 года и заставить короля встретить смерть на своем посту. Как писал Сюл-ли: «Природа наградила государя всеми дарами, только не дала благополучной смерти».

14 мая 1610 года король отправился в открытой коляске на прогулку по Парижу. Оставалось всего пять дней до его отъезда на войну. Этот ставший легендой человек, в котором сочетались черты развеселого гуляки и мудрого государственного деятеля, теперь решил приступить к осуществлению главного дела своей жизни – ликвидации гегемонии в Европе испанских и австрийских Габсбургов, с трех сторон зажавших в клещи Францию. В день покушения Генрих IV отправился в Арсенал на встречу с сюринтендантом Сюлли.

…На узкой парижской улице, по которой ехала королевская карета, ей неожиданно преградили путь какие-то телеги. К экипажу подбежал рослый рыжий детина и трижды нанес королю удары кинжалом.

Король воскликнул: «Я ранен!»

Герцог де Монбазон, сидевший рядом и ничего не заметивший, спросил: «Что такое, сир?»

Королю хватило сил произнести: «Ничего, ничего…»

После этого кровь хлынула горлом и он упал замертво.

Пока карета мчала в Лувр тело короля, гвардейцы схватили убийцу и потащили в отель Гонди, чтобы подвергнуть там первому допросу. Однако им не удалось заставить его заговорить. Все, что они смогли, – это записать его имя: Франсуа Равальяк…

Вечером 14 мая 1610 года тело покойного приготовили к прощанию. Полтора месяца гроб с бальзамированным трупом стоял в Лувре. Похороны состоялись в королевской усыпальнице Сен-Дени 1 июля. Сердце короля, согласно его распоряжению, было передано для захоронения в капелле иезуитской коллегии Ла Флеш. Как и при жизни, Генрих IV не переставал удивлять современников своей оригинальностью.

По приказу жены Генриха флорен-тийки Марии Медичи, провозглашенной регентшей при малолетнем сыне Людовике XIII, убийца был вскоре предан суду. Он не отрицал своей вины, утверждал, что никто не подстрекал его к покушению на жизнь короля.

Установить личность преступника не составляло труда. Это был Жан Франсуа Равальяк, стряпчий из Ангулема, ярый католик, неудачно пытавшийся вступить в иезуитский орден и не скрывавший недовольства той терпимостью, которой стали пользоваться по приказу Генриха его бывшие единоверцы – гугеноты. Равальяк несколько раз стремился добиться приема у короля, чтобы предостеречь его против такого опасного курса, и, когда ему это не удалось, взялся за нож. Рукой монаха свершился приговор, вынесенный Генриху IV не только римско-католической церковью и папистами, но и силами в самой Франции, не признававшими новаций, увидевшими в действиях короля наступление на традиционные права знати. Политика компромиссов, стремление поставить государственные интересы выше конфессиональных обернулись для Бурбона смертью.

Убийца даже под пыткой продолжал твердить, что у него не было соучастников. Судьи парижского парламента терялись в догадках. Исповедник погибшего короля иезуит отец Коттон увещевал убийцу: «Сын мой, не обвиняй добрых людей». На эшафоте Равальяк, даже когда ему угрожали отказом в отпущении грехов, если он не назовет своих сообщников, повторял, что действовал в одиночку. Равальяк искренне был убежден, что от этих слов, сказанных им за минуту до начала варварской казни, зависело спасение его души. Но соответствовали ли они действительности?

В 1610 году судьи явно не имели особого желания докапываться до истины, а правительство Марии Медичи проявляло еще меньше склонности к проведению всестороннего расследования. Но уже тогда задавали вопрос: не приложили ли руку к устранению короля те, кому это было особенно выгодно? Через несколько лет выяснилось, что некая Жаклин д'Эскоман, служившая у маркизы де Верней, фаворитки Генриха, пыталась предупредить Генриха о готовившемся на него новом покушении. В его организации помимо маркизы де Верней, по утверждению д'Эскоман, участвовал также могущественный герцог д'Эпернон, мечтавший о первой роли в государстве.

Через несколько дней после казни Равальяка Жаклин д'Эскоман представила во Дворец правосудия странный манифест, в котором обвиняла маркизу де Верней как одну из участниц заговора с целью убийства короля.

«Я поступила на службу к маркизе после того, как вышла на свободу, – писала она, – и здесь я заметила, что, помимо частых визитов короля, она принимала множество других посетителей, французов с виду, но не сердцем… На Рождество 1608 года маркиза стала посещать проповеди отца Гонтье, а однажды, войдя вместе со своей служанкой в церковь Сен-Жан-ан-Грев, она сразу направилась к скамье, на которой сидел герцог д'Эпернон, опустилась рядом с ним, и на протяжение всей службы они что-то обсуждали шепотом, так, чтобы их никто не услышал».

Опустившись на колени позади них, Жаклин быстро поняла, что речь шла об убийстве короля «Через несколько дней после этого случая, – продолжала рассказчица, – маркиза де Верней прислала ко мне из Маркусси Равальяка со следующей запиской: „Мадам д'Эскоман, направляю вам этого человека в сопровождении Этьена, лакея моего отца, и прошу о нем позаботиться“. Я приняла Равальяка, не интересуясь, кто он такой, накормила обедом и отправила ночевать в город к некоему Ларивьеру, доверенному человеку моей хозяйки. Однажды за завтраком я спросила у Равальяка, чем он так заинтересовал маркизу; он ответил, что причина кроется в его участии в делах герцога д'Эпернона; успокоившись, я пошла за бумагами, намереваясь попросить его внести ясность в одно дело Вернувшись, я увидела, что он исчез. Все эти странности меня удивили, и я решила войти в доверие к сообщникам, чтобы побольше узнать».

Д'Эскоман старалась сообщить обо всем этом королю через его супругу Марию Медичи, но та в последний момент уехала из Парижа в Фонтенбло. Отец Коттон, к которому хотела обратиться д'Эскоман, также отбыл в Фонтенбло, а другой иезуит посоветовал ей не вмешиваться не в свои дела.

Вскоре после этого разговора Жаклин обвинили в том, что она, не имея средств на содержание своего сына в приюте, пыталась подбросить малыша. Д'Эскоман была немедленно арестована, по закону ей угрожала смертная казнь. Но судьи оказались мягкосердечными: посадили ее надолго в тюрьму, а потом отправили в монастырь.

Фаворитка маркиза де Верней знала, что Шарлотта де Монморанси должна занять ее место и, может быть, стать женой короля. Разве этого недостаточно для возникновения мысли об убийстве? Свои причины желать устранения короля были и у Марии Медичи. Бурный роман Генриха с Шарлоттой, ставшей женой принца Конде, вызвал серьезные опасения флорентийки. Зная характер Генриха, она допускала, что он может пойти на развод с ней или приблизить принцессу Конде настолько, что она приобретет решающее влияние при дворе.

В случае смерти Генриха Мария Медичи становилась правительницей Франции до совершеннолетия ее сына Людовика XIII, которому тогда было всего 9 лет. Фактическая власть досталась бы супругам Кончини, которые имели огромное влияние на Марию Медичи (так оно и произошло впоследствии, хотя герцог д'Эпернон в первые дни после смерти Генриха IV также стремился прибрать к своим рукам бразды правления).

В январе 1611 года Жаклин д'Эскоман вышла из монастыря и попыталась опять вывести заговорщиков на чистую воду. Ее снова бросили в тюрьму и предали суду. Однако процесс над д'Эскоман принял нежелательное для властей направление Слуга Шарлотты дю Тилли (которая была близка к маркизе де Верней и находилась в придворном штате королевы) показал, что не раз встречал Равальяка у своей госпожи. Это подтверждало свидетельство д'Эскоман, также служившей некоторое время у дю Тилли, которой ее рекомендовала маркиза де Верней Судебное следствие прервали, «учитывая достоинство обвиняемых».

Складывается впечатление, что дело старались замять. Подавленный этим, председатель суда в конце концов был отстранен от должности, а на его место назначен друг королевы. После этого высший суд вынес свое решение: с Эпер-нона и маркизы снималось выдвинутое против них обвинение, а м-ль д'Эскоман была приговорена к вечному тюремному заключению. Ее продолжали держать за решеткой и после падения Марии Медичи (1617) – так опасались показаний этой «лжесвидетельницы».

Жаклин д'Эскоман утверждала, что заговорщики поддерживали связь с мадридским двором. Об этом же сообщает в своих мемуарах Пьер де Жарден, именовавшийся капитаном Лагардом. Они были написаны в Бастилии, куда Лагард был заключен в 1616 году. Он вышел на свободу после окончания правления Марии Медичи. Лагард узнал о связях заговорщиков, находясь на юге Италии, откуда энергичный испанский вице-король граф Фуэнтос руководил тайной войной против Франции. Лагард, приехав в Париж, сумел предупредить Генриха о готовившемся покушении, но король не принял никаких мер предосторожности. В мемуарах Лагарда имеются не очень правдоподобные детали – вроде того, будто он видел Равальяка в Неаполе, куда тот привез якобы письма от герцога д'Эпернона.

Показания д'Эскоман были опубликованы при правлении Марии Медичи, когда она боролась с мятежом крупных вельмож и хотела обратить против них народный гнев. Характерно, что эти показания не компрометировали королеву-мать Мемуары Лагарда были написаны после падения Марии Медичи и явно имели целью очернить королеву и ее союзника герцога д'Эпернона. Таким образом, оба эти свидетельства могут внушать известные подозрения. Вполне возможно, что Генрих IV пал жертвой «испанского заговора», в котором участвовали какие-то другие люди. В пользу этого предположения говорят настойчивые слухи об убийстве французского короля, распространившиеся за рубежом еще за несколько дней до 14 мая, когда был убит король, а также то, что в государственных архивах Испании чья-то заботливая рука изъяла важные документы, относившиеся к периоду от конца апреля и до 1 июля 1610 года. Что французский король пал жертвой заговора, руководимого испанцами, впоследствии утверждали такие осведомленные лица, как герцог Сюл-ли, друг и первый министр Генриха IV, а также кардинал Ришелье.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:24:05 | Сообщение # 35
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЛИССАБОНСКИЙ ЗАГОВОР
Португалия, Лиссабон. 1 декабря 1640 года

Из всей эпохи пребывания Португалии под властью испанских королей – так называемой «эпохи трех Филиппов» – наибольшее число трудностей выпало на долю последнего, Филиппа IV, наследовавшего трон в 1621 году. Именно во время его правления Португалия обрела независимость.

Захватив Португалию, испанцы стали рассматривать это королевство в качестве одной из своих провинций. Герцог Оливарес, первый министр мадридского двора отобрал у грандов Португалии их должности, удалил дворянство от дел.

В то же время ряд указов, ограничивающих при Оливаресе деятельность португальцев в колониях, тяжелые поражения Испании, понесенные в колониальных землях, а более всего налоговая политика Мадрида вызвали недовольство большинства населения страны. В период 1621–1640 годов резкое увеличение налогов задело интересы даже привилегированных слоев.

Маргарита Савойская, герцогиня Мантуанская, управляла Португалией в качестве вице-королевы, однако реальная власть находилась в руках Жоана де Вашконселуша, исполнявшего обязанности государственного секретаря при вице-королеве. Этот министр был португальцем, но обращался со своими соотечественниками с такой суровостью, на какую едва ли были способны даже испанцы. Он с завидным искусством обогащался за счет простого народа. Герцог Оливарес охотно предоставил Жоану де Вашконселушу заботу о сборе налогов в Португалии.

Тем временем в кругах образованных клириков, университетских преподавателей получили широкое признание так называемые «Акты кортесов в Ламегу» – фальсифицированный документ якобы XII века, устанавливавший права наследования португальского престола и правомерность выборов короля «народом», что содержало явный намек на незаконность присвоения португальского трона испанским королем.

Эти трактаты питались, разумеется, не только учеными изысканиями. Взоры португальских дворян все чаще обращались к герцогу Браганце – наиболее вероятному из соперников Филиппа, отпрыску боковой ветви португальского королевского дома. Он не занимался политикой. Однако народ Португалии, проклинавший тиранию Испании, хотел видеть у власти именно дом Браганцы. Королевской пышностью отличался прием герцога в 1635 году в Эворе.

Его приветствовали ректор университета и прелаты, в его честь отслужили в главном соборе города торжественную мессу. Он посетил Университет, где на церемонию собрались все доктора и магистры со знаками отличия.

До конца октября 1638 года в Португалии то там, то тут было неспокойно. В 1б39 году муниципалитет Лиссабона сообщал королю, что в столице растет число всяческих преступлений. В такой ситуации в головах нескольких человек из знати и приближенных к герцогу Браганце родился замысел заговора. Именно герцог должен был стать его центральной фигурой и получить престол. По некоторым сведениям, первые беседы о заговоре относятся к июню 1639 года, Составив план действий, заговорщики посвятили в него герцога. Однако тот счел, что время для таких дел еще не пришло. Заговор остался неосуществленным, но не был забыт.

Оливарес, достаточно хорошо осведомленный о том, что происходило в Лиссабоне, хотя и не знал о заговоре, не мог не чувствовать скрытой угрозы в настроениях португальцев. С 1639 года он и Филипп IV представляли себе, кто из Португальской знати наиболее опасен, и собирались переселить их в Кастилию, ближе ко двору.

В 1640 году вспыхнуло восстание в Каталонии с требованием автономии и отделения от Кастилии. Начались волнения в других местах в Кастилии и Португалки. Намереваясь одним ударом отсечь сразу две мятежные головы, в августе 1640 года Филипп IV повелел всей португальской знати и командорам орденов, без всяких исключений или извинений, сопровождать его в Арагон против восставшей Каталонии.

И само каталонское восстание, как напоминание о способе обретения свободы, и требование выехать в Каталонию, лишив тем самым возможности предпринять что-либо на родине, подтолкнули португальскую знать к действию. 12 октября заговорщики собрались у Антава Алмады, после чего один из них, Фуртаду, выехал в Эвору, чтобы выяснить позиции эворской знати, а затем в Вила-Висозу для доверительного разговора с герцогом. Оттуда он сообщил: Браганца согласен, пора действовать.

По плану заговорщиков, сразу после того как Лиссабон объявит о провозглашении герцога королем, все города Португалии должны перейти на его сторону. Эта задача была возложена на друзей Браганцы, которых он назначил губернаторами городов и крепостей.

Ночью 28 ноября заговорщики назначили дату переворота: 1 декабря. На их стороне теперь было около ста пятидесяти знатнейших идальго королевства, представителей самых влиятельных и знаменитых семей, около двухсот богатых горожан и ремесленников. Правда, кое-кто, испугавшись близившегося дела, отказался продолжать игру с огнем. Население Лиссабона, городские власти и крупные купцы и банкиры ничего не знали о готовящемся перевороте. Лишь уже после собрания 28 ноября заговорщики связались с несколькими представителями горожан. Те долго колебалась, но в конце концов согласились поддержать выступление знати. Правда, в течение самого переворота высшие городские слои сохраняли скорее дружественный нейтралитет, чем активно помогали дворянам.

Итак, утром 1 декабря 1840 года без четверти девять заговорщики встретились у дворца; четырьмя группами, с оружием в руках, они вошли во дворец, быстро справившись с охраной. Из защитников дворца один был убит и трое ранены.

Заговорщики между тем прошли во внутренние покои и предложили наместнице Маргарите отречься от должности. Понимая, что сопротивляться бесполезно, Маргарита вынуждена была уступить.

Ее помощника Жоана де Вашконселуша не пощадили. Вначале обыск в его апартаментах ничего не дал. И тут старуха-служанка, напуганная угрозами, показала место, где укрывался Вашконселуш. Дон Родриго де Саа, великий камергер, выстрелил в него из пистолета. Другие набросились на жертву со шпагами и, изрубив его, выбросили тело на мостовую со словами: «Тиран мертв! Да здравствует свобода и король Португалии дон Жоан!»

Маргарита отдала приказ кастильскому гарнизону крепости Сан-Жорже сдаться. Заговорщики, выйдя на балкон, а затем и на улицы Лиссабона, провозгласили Жоана де Браганцу королем Португалии Жоаном IV.

Возбужденные известием о перевороте и провозглашении нового короля, лиссабонцы высыпали на улицы. Заговорщики пытались удержать толпу от беспорядков и бесчинств. Архиепископ Лиссабона с распятием объезжал улицы города, призывая к порядку. Надо признать, что это почти удалось. Были сожжены лишь несколько домов нелюбимого народом епископа Лейрин, братьев Мигела де Вашконселуша.

В тот же день были выбраны временные правители, которым надлежало осуществлять власть до прибытия короля, архиепископы Лиссабона и Браги, виконт Лоуренсу де Лима. Тут же отправили послов к Жоану де Браганца в Вила-Висозу.

Через три для Жоан въехал в Лиссабон в сопровождении нескольких всадников. С первых же часов новой жизни, еще до коронации, он был вынужден заботиться прежде всего о защите королевства. В Эвору, Элваш, Алгарве были посланы верные люди для организации обороны на случай нападения соседней Кастилии. Еще 2 декабря, до приезда в столицу, Жоан разослал во все города письма, сообщая о своем избрании и требуя составить списки оружия в городе и людей, способных держать его в руках, и объединить их в отряды для защиты города и границ.

Будущее показало, что эти меры оказались отнюдь не лишними.

15 декабря 1640 года в Лиссабоне состоялась пышная церемония коронации Жоана IV. Город единодушно приветствовал своего короля. Грамоты и письма, разосланные еще раньше по другим городам и местечкам, в течение 10 дней достигли самых отдаленных мест. Во многих городах известие о провозглашении короля и независимости страны вызвало бурное ликование. В Коимбре в епископском дворце был устроен праздник; то же происходило в университете. В Гимарайнше, куда весть пришла из Порту, муниципалитет хотел дождаться официального письма, но некий Мануэл Машаду де Миранда, обратившись к горожанам с речью, вызвал настоящую манифестацию. В Визеу же, получив королевскую грамоту 14 декабря вечером, через два дня устроили торжественное провозглашение и уже после этого праздновали до 23-го.

К концу декабря вся Португалия перешла на сторону Жоана. Переворот поддержали вице-губернаторы всех провинций, кроме Сеуты. В некоторых местах провозглашение независимости наталкивалось на сопротивление кастильских гарнизонов, но это было не так уж часто и скоро прекратилось. К январю 1641 года Португалия фактически обрела независимость.

Однако до сих пор все это можно было расценивать еще как бунт в одной из провинций короля Испании. Для оформления независимости и воцарения нового короля на португальском престоле необходима была санкция государственно-правового характера. Таким актом стал созыв всепортугальских кортесов после 20-летнего перерыва. Кортесы были созваны и заседали в Лиссабоне в январе 1641 года. В качество одного из главных документов они приняли и опубликовали Манифест Португалии, составленный секретарем Жоана IV, блестящим стилистом и политиком Паишем Вьегашем. Манифест не только провозгласил Португалию суверенным государством, но и, обосновывая право на суверенитет, обвинил папскую корону в том, что Португалия утратила свои заморские владения, была втянута в чуждые ей европейские войны и конфликты, обнищала под гнетом налогов и военных поборов. Испанские короли объявлялись узурпаторами, а испанское правление – тиранией. Как и всякий политический документ декларативного свойства, предназначенный для обнародования, а не для тайного использования, Манифест в стремлении оправдать действия португальцев и пресечь попытки восстановить унию не был и не мог быть объективным.

Тем не менее, обоснованно или нет, документ вобрал в себя большинство точек зрения, выражавших недовольство существующим положением Португалии, и это позволило ему стать подлинным Манифестом сторонников независимости. Вслед ему одно за другим стали появляться сочинения врагов и приверженцев самостоятельности Португалии, искавших обоснования своим доводам и в настоящем, и в прошлом страны.

На кортесах был утвержден порядок престолонаследия, который, по замыслу его создателей, должен был отныне гарантировать стране независимость: чужеземный государь не имел права занимать португальский престол; при отсутствии потомков мужского пола трон мог перейти к дочери короля; при этом заранее отвергались возможные притязания на трон ее супруга; в случае пресечения династии государь из чужеземного королевского дома не мог надеяться на обретение португальского трона иначе, как переехав в Португалию и ни в коей мере не претендуя на объединение корон.

Вновь став суверенным государством, Португалия постаралась как можно скорее восстановить отношения с Европой. В январе-феврале 1641 года Жоан IV отправил послов в Англию, Францию, Швецию, Нидерланды, к папе римскому и др. Во Франции послы встречались и с королем, и с кардиналом Ришелье, давно проявлявшим интерес к португальским делам. В Англии согласие короля принять остановившихся в виду Лондона и просивших об аудиенции португальских послов вызвало негодование, протест и отъезд посла Испании. С Францией, Швецией и Нидерландами были заключены договоры не только о дружбе, но и военной помощи. Вопрос о военной помощи возник не случайно, ибо вплоть до 1668 года Испания отказывалась признать законность отделения Португалии и оружием пыталась восстановить прежнее положение. Но победа сторонников независимости была подтверждена и закреплена в оборонительных войнах, продолжавшихся более 20 лет.

Успех португальского переворота тем более удивителен, если учесть большое число участвовавших в нем людей самых различных интересов и характеров. Это было настоящее чудо конспирации.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:25:48 | Сообщение # 36
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР СЕН-МАРА – ПРОТИВ РИШЕЛЬЕ
Франция. 1642 год

Аристократическая оппозиция кардиналу Ришелье продолжала существовать до самой его смерти. В 1642 году серьезной угрозой его власти стал королевский фаворит Анри Куаффье де Рузе, маркиз де Сен-Map, которого он сам представил Людовику. В то время кардинал полагал, что красивый молодой человек, сын маршала Эффиа, сможет став фаворитом, удовлетворить духовные запросы короля, не представляя угрозы собственным позициям министра.

Сен-Мар в качестве доверенного лица короля сменил некую мадемуазель От-фор, так как Ришелье считал, что она интриговала против него Однако Сен-Мар обладал политическими амбициями, которые вышли на передний план, когда он окончательно вскружил голову королю В девятнадцать лет фаворит удостоился должности главного конюшего – отсюда и пошло прозвище «мсье Главный», по которому его узнавали при дворе.

Сен-Мар собирался жениться на княгине Марии де Гонзаг, опытной честолюбивой придворной кокетке, которая, однако, поставила ему условие, чтобы он получил титул герцога или коннетабля Франции Сен-Мар обратился за помощью к Ришелье «Не забывайте, – холодно заметил кардинал, – что вы лишь простой дворянин, возвышенный милостью короля, и мне непонятно, как вы имели дерзость рассчитывать на такой брак Если княгиня Мария действительно думает о таком замужестве, она еще более безумна, чем вы»

Не произнеся ни слова, Сен-Мар покинул Ришелье, дав клятву отомстить всемогущему правителю страны Первый его шаг закончился еще большим унижением Уступая настойчивой просьбе своего фаворита, Людовик XIII явился на заседание Государственного совета в сопровождении Сен-Мара Король заявил, что Сен-Мару следует познакомиться с правительственными делами и с этой целью он назначает его членом этого высокого учреждения На этот раз пришла очередь Ришелье промолчать Он все же устроил так, чтр на заседании обсуждались совсем маловажные дела Оставшись один на один с королем, Ришелье предупредил Людовика об опасности нахождения в Совете несдержанного и болтливого фаворита, который может с легкостью разгласить доверенные ему государственные секреты Король согласился с этими доводами и как всегда уступил Ришелье.

Хотя Людовик и был увлечен фаворитом, он видел его недостатки и время от времени пенял ему за расточительность и распутный образ жизни Отношения между королем и Сен-Маром прерывались бурными вспышками гнева Временами Ришелье приходилось вмешиваться, к немалому раздражению Сен-Мара, который пришел к мысли о том, что его влияние на короля лишь усилится, если кардинал уйдет в отставку Он умолял Людовика взять на себя ответственность за внешнюю политику Франции и внушал королю, что единственная причина затянувшейся, надоевшей всем войны с Габсбургами – упрямство Ришелье Теперь, после стольких одержанных побед, продолжал Сен-Мар, можно было бы предложить Мадриду и Вене мир на приемлемых условиях и тем самым положить конец страданиям народа Сен-Мар осторожно намекал, что Габсбурги тем охотнее пойдут на уступки, чем скорее будет устранен главный виновник войны – ненавистный всем Ришелье.

Мсье Главный уверял друзей, что однажды Людовик XIII, посетовав на упрямство и неуступчивость своего министра, сказал «Хотел бы я, чтобы против него образовалась враждебная партия, такая, какая существовала в свое время против маршала д'Анкра» Сен-Мар принял эти слова короля как руководство к действию.

Фаворит мог рассчитывать на поддержку Гастона Орлеанского и его друзей Среди них был герцог де Бульонский, сеньор Седана, и Франсуа де Ту, сын знаменитого историка, носившего то же имя, который выполнял роль посредника.

Обсудив ситуацию, заговорщики пришли к выводу, что убить Ришелье – это полдела, важно изменить политический курс В декабре 1641 года заговорщики составили проект тайного договора с Испанией Франция обязывалась разорвать союзные отношения с Соединенными провинциями (Нидерландами), Швецией и германскими протестантами, а также вернуть Испании все захваченные у нее в ходе войны территории Испания, со своей стороны, обещала Гастону военную помощь, а также возвращение военных приобретений во Франции Таким образом, речь шла о восстановлении довоенного status quo с очевидными минусами для Франции, лишавшейся своих традиционных и новых союзников При таких условиях заговорщики уже не могли ограничиться смещением кардинала Гастон Орлеанский намеревался в случае удачи заговора занять престол, Сен-Мар – место Ришелье.

3 февраля 1642 года Людовик XIII в сопровождении Ришелье со всем двором отбыл из Фонтенбло в Лангедок В соответствии с планами летней кампании 1642 года решающим направлением было избрано пиренейское предполагалось овладеть провинцией Руссильон Король решил лично возглавить армию, которая должна была наступать на этом направлении Королева Анна Австрийская осталась в Париже, так же как и некоторые другие участники заговора, в том числе и принцесса де Гонзаг Герцог Бульонский по распоряжению короля отправился в Пьемонт на смену графу д'Аркуру, отозванному во Францию Гастон и Сен-Мар сопровождали Людовика XIII Трудно сказать, случайно или по воле министра-кардинала, но участники заговора оказались разобщенными.

Первым попытался дать отбой герцог Бульонский В беседе с Гастоном Орлеанским он откровенно выразил свои сомнения в способности Испании реально поддержать заговор «Хотим мы того или нет, монсеньор, но после поражения, нанесенного Австрийскому дому, испанцам не на что больше надеяться Граф де Гебриан утвердился на столь выгодных позициях, что их [испанцев] дела в Голландии будут обречены, если голландцы захотят хотя бы немного помочь королю» Испания была озабочена теперь исключительно спасением своих нидерландских провинций.

А Сен-Мар тем временем не оставлял попыток получить от короля формальное согласие на устранение кардинала Он даже признавался, что готов лично убить его, но только с санкции короля Фаворита поддержал капитан королевских мушкетеров де Тревиль, пользующийся полным доверием Людовика XIII Король был шокирован «Но, – писал Людовик канцлеру Сегье, – когда он зашел столь далеко и сказал мне, что пришло время избавиться от моего названного брата, и предложил себя для исполнения, я пришел в ужас и содрогнулся от его злокозненных мыслей»

Так и не добившись письменного согласия короля, Сен-Мар и его друзья решили действовать на свой страх и риск Убийство Ришелье по сигналу мсье Главного намечено было осуществить в Лионе, где король, кардинал и сопровождавшая их многочисленная свита должны были сделать остановку по пути к Руссильону.

17 февраля 1642 года королевский кортеж прибыл в Лион.

Сен-Map сговорился с де Тревилем, руководившим охраной короля, разместить надежных людей в комнатах, прилегающих к кабинету, в котором ежедневно работали Людовик XIII и первый министр. По сигналу Сен-Мара заговорщики должны были ворваться в кабинет и заколоть кардинала прямо на глазах короля.

Воспользовавшись моментом, когда Людовик XIII остался один, Сен-Мар прошел к нему и вновь завел разговор об устранении кардинала. Их разговор становился все более оживленным. Сен-Мар забыл об осторожности.

Внезапно он остановился на полуслове, увидев широко раскрытые от ужаса глаза Людовика XIII Оглянувшись, Сен-Мар увидел за своей спиной кардинала. А за ним – капитана его гвардейцев де Бара. Страх и оцепенение охватили Сен-Мара. Наконец мсье Главный встал со стула и удалился. Позднее он расскажет сообщникам, ожидавшим совсем рядом сигнала, что был во власти какого-то наваждения, парализовавшего сознание, энергию и волю.

Случай был упущен и больше уже никогда не представится ни Сен-Мару, ни кому-либо другому. После инцидента в Лионе кардинал повысил бдительность и уже нигде, включая королевские покои, не появлялся без надежной охраны.

13 марта 1642 года Людовик XIII и Ришелье прибыли в Нарбонн, откуда должны были руководить наступательными действиями французской армии на испанский Руссильон.

Воспользовавшись французским наступлением на Каталонию, Сен-Мар усилил нажим на Испанию.

Его тайный агент, виконт де Фонтрай был удостоен аудиенции у самого Филиппа IV, что должно было подчеркнуть значение, которое в Мадриде придают успеху заговора. После завершения всех формальностей Фонтрай отправился в обратный путь, увозя зашитый в камзоле экземпляр подписанного договора, ратифицированного Филиппом IV, и личное послание короля Испании Гастону Орлеанскому.

Однако даже разослать копии договора заговорщикам, находившимся в тот момент в разных местах, оказалось делом весьма нелегким. Повсюду сновали шпионы кардинала, Сен-Мар, например, подозревал аббата Ла Ривьера, доверенного советника Гастона Орлеанского. И не без основания —Ла Ривьер был агентом Ришелье. Пока искали способы пересылки договора, один экземпляр его очутился в руках кардинала!

Остается тайной, каким образом разведка Ришелье добыла текст договора с Испанией. Исследователи три столетия никак не придут к согласию по этому вопросу.

Некоторые историки даже полагают, что заговорщиков мог выдать сам глава испанского правительства, граф Оливарес, в обмен на определенные компенсации со стороны Ришелье.

Так или иначе, к 11 июня Ришелье располагал достаточным числом доказательств, чтобы действовать против заговорщиков Людовик XIII узнал о заговоре в Нарбонне днем позже. Порядком расстроенный этой новостью, он приказал арестовать Сен-Мара, де Ту и герцога Бульонского. Что касается Гастона Орлеанского, тому было обещано королевское прощение при условии, что он откроет все, что знает. К 7 июля он признал свое соучастие в заговоре, но всю вину за происшедшее возложил на Сен-Мара. Фонтрай успел бежать за границу.

Что же касается герцога Бульонского, то его спасла жена. Герцогиня довела до сведения Ришелье, что, если ее мужа казнят, она сдаст крепость Седан испанцам. Герцог был помилован.

Следствие по делу Сен-Мара шло своим ходом. Главный обвиняемый, отрицал намерение убить первого министра. Он настойчиво твердил, что никогда не пошел бы на это без приказа короля. Сен-Мар даже рассказал о своих частых беседах с Людовиком XIII на эту тему. Но, конечно, самое тяжелое обвинение – это тайный сговор с врагом, причем с врагом, находящимся в состоянии войны с Францией. Заодно только это полагается смертная казнь.

Ришелье решил провести суд со всеми формальностями, предписанными законом. А это было совсем нелегким делом. Ведь разведка Ришелье добыла лишь копию секретного договора, заключенного заговорщиками с Испанией. Кто мог удостоверить аутентичность этого документа? Здесь Ришелье снова использовал предательство герцогов Орлеанского и Бульонского. Он потребовал и получил от них письменные заявления, подтверждающие соответствие копии оригиналу договора.

Но и это было еще не все. Министр ясно дал понять канцлеру Сегье, руководившему процессом, что ожидает вынесения смертного приговора не только Сен-Мару, но и его другу де Ту, которого считал более умным и, следовательно, более опасным врагом. Между тем не было никаких доказательств прямого участия де Ту в заговоре. Он, правда, ездил по поручению Сен-Мара к герцогу Бульонскому, но еще до того, как заговор окончательно созрел. Герцог Буль-онский показал, что его разговоры с де Ту касались лишь плана поездки Гастона Орлеанского в Седан. А брат короля даже засвидетельствовал, что де Ту не раз отговаривал Сен-Мара от организации заговора. Чтобы выполнить приказ кардинала, Сегье и его коллегам не оставалось ничего другого, как сослаться на закон 1477 года, предусматривавший казнь за недонесение о готовящейся государственной измене. Этот закон с тех пор ни разу не применялся, и даже в комиссии, составленной Ришелье, трудно было рассчитывать на то, чтобы собрать большинство голосов в пользу смертного приговора.

Тогда Ришелье предписал организовать провокацию. Сен-Мару было объявлено, что де Ту дает против него показания. А вот если бывший фаворит сам признается во всем, он избежит пытки и смертной казни. После этого Сен-Мар показал, что де Ту было известно об изменнических отношениях с Испанией. На очной ставке с Сен-Маром де Ту признал, что знал о договоре с Мадридом, но только после его заключения. Он добавил, что не говорил об этом в надежде спасти друга, ради которого готов пожертвовать жизнью. Комиссии ничего больше и не требовалось. Правда, несколько судей еще колебались. Если смертный приговор Сен-Мару был вынесен единодушно, то в отношении де Ту голоса разделились. Тогда Сегье, чтобы покончить с нерешительностью некоторых членов комиссии, заявил: «Подумайте, господа, об упреках, которые посыплются на вас, если вы осудите фаворита короля и избавите от наказания вашего собрата, так как он облачен в такую же мантию, как ваша» (де Ту был парламентским советником). Оба обвиняемых были присуждены к обезглавливанию и конфискации имущества. Де Ту был приговорен одиннадцатью судьями из тринадцати, двое отказались послать его на смерть.

В тот же день, 12 сентября 1642 года, они были доставлены в карете на Плас-де-Терра, где при огромном скоплении народа были обезглавлены. Они мужественно приняли смерть, вызвав откровенную симпатию многотысячной толпы, из которой раздавались враждебные кардиналу выкрики и угрозы. «Мсье Главный, – писал Ришелье, – встретил смерть с достоинством и неким притворным презрением к ней, он был высокомерен даже на эшафоте… Господин де Ту встретил смерть с куда меньшим спокойствием, продемонстрировав, однако, глубокую набожность и смирение».

По мнению некоторых современников, разделяемому и отдельными историками, протоколы суда были частично искажены по приказу Ришелье: кардиналу важно было уничтожить следы того, что сам Людовик XIII первое время поощрял интриги Сен-Мара против всемогущего министра. Это обвинение никогда не было доказано.

25 октября Ришелье направил королю письмо, в котором пытался преподать ему уроки, вытекающие из «дела Сен-Мара». Он буквально потребовал положить конец фаворитизму как явлению, представляющему серьезную опасность для государства Король, писал Ришелье, должен управлять, опираясь только на своих министров, полностью доверять им, добиваться исполнения всех принимаемых решений, «время от времени очищать двор от злонамеренных умов… в целях предотвращения зла, которое зачастую ведет к необратимым последствиям (как это было в случае с мсье Главным), когда пренебрегают этой опасностью».

Людовик XIII в течение девяти дней не отвечал своему министру, который 5 ноября направил ему новый «меморандум» с новыми, более откровенными упреками в связи с «делом Сен-Мара». Король по-прежнему молчал.

В течение недели государственный секретарь Савиньи ведет по поручению Ришелье безнадежные переговоры с Людовиком XIII. А здоровье кардинала тем временем ухудшалось с каждым днем.

Наконец король сдался и 20 ноября передал Савиньи письмо, адресованное первому министру. Подтвердив свое полное доверие к нему, Людовик XIII обещал удалить от двора мсье де Тревиля и еще трех человек, замешанных в заговоре Сен-Мара: Тилладе, Ла Салля и Эссара. Все они были отправлены в ссылку с сохранением, правда, пенсий и званий. Король заверил Ришелье, что будет продолжать войну до тех пор, пока не обеспечит Франции мир на выгодных условиях. Ни одно территориальное приобретение в ходе войны не будет возвращено противнику.

Через четырнадцать дней Ришелье умер…


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:27:03 | Сообщение # 37
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


СТРЕЛЕЦКИЙ БУНТ
Россия. 1682 год

27 апреля 1682 года в возрасте 20 лет умер царь Федор Алексеевич. Его преемником мог стать либо Иван, либо Петр. На престол общим согласием всех чинов Московского государства взошел десятилетний Петр, рожденный от второй супруги царя Алексея Михайловича, Натальи Кирилловны Нарышкиной. Четырнадцатилетний Иван, сын царя от первой его супруги, из рода Милославских.

С воцарением Петра при дворе началось усиление Нарышкиных. Это не устраивало другую придворную партию – Милославских, во главе которых стояли царевна Софья и ее фаворит Иван Михайлович Милославс-кий. Обнаружилась и сила, которая могла бы им помочь – стрельцы.

Стрелецкие полки обеспечивали порядок, выполняли карательную службу. Два полка находились на особом режиме и пользовались особыми привилегиями – сопровождали царя в поездках в монастыри, участвовали во всякого рода церемониях. Стрельцы размещались семьями в стрелецких слободах Москвы. Служба была пожизненной, а получаемое от казны жалованье – скудным. Поэтому стрельцы, обремененные семьями, вынуждены были изыскивать дополнительные доходы. Менее обеспеченные промышляли ремеслом, состоятельные совершали торговые сделки.

Стрельцы решили воспользоваться вступлением на престол нового царя и 30 апреля 1682 года обратились к правительству с жалобой на полковника Семена Грибоедова, чинившего им «налоги и обиды и всякие тесноты».

Трон занимал десятилетний ребенок, за спиной которого находилась мать – женщина, по отзыву Б.И. Куракина, совершенно не искушенная в политике: «Сия принцесса доброго темпераменту, добродетельного, токмо не была ни прилежная и ни искусная в делах, и ума легкого». Наталья Кирилловна, не располагавшая опытными советниками и пребывавшая в растерянности, удовлетворила все требования стрельцов. Грибоедова не только отстранили от должности полковника, но и подвергли наказанию батогами; с него велено было взыскать, согласно росписи, поданной стрельцами, присвоенные им деньги и уплатить стрельцам за все выполненные ими работы; его вотчины подлежали конфискации.

Одна уступка повлекла за собой другие. В тот же день правительство вынуждено было удовлетворить требования стрельцов остальных 19 полков.

Стрельцы обнаружили, что они являются хозяевами положения. Неизвестно, кому в лагере Милославских пришла в голова мысль в борьбе с Нарышкиными опереться на стрельцов: то ли опытному интригану Ивану Михайловичу, то ли коварной и честолюбивой Софье Алексеевне, мечтавшей водрузить на свою голову царскую корону. Как бы то ни было, но Милославским и Софье удалось направить гнев стрельцов в угодное для себя русло. Впрочем, осуществлению их замыслов объективно помогла сама Наталья Кирилловна, совершившая в первые дни правления ряд существенных промахов.

По обычаю тех времен, родственники царицы получали пожалования чинами и вотчинами. 27 апреля пять братьев Натальи Кирилловны (Иван, Афанасий, Лев, Мартемьян, Федор) были пожалованы в спальники. Прошло всего пять дней, как было сказано новое пожалование, вызвавшее наибольшие пересуды: 22-летний спальник Иван Кириллович был объявлен боярином, минуя чины думного дворянина и окольничего. Заговорщики же умело использовали ошибки правительства, всячески возбуждая гнев у стрельцов. «Видите, как лезут Нарышкины в гору? Им теперь все нипочем».

Итак, Наталья Кирилловна подверглась натиску с двух сторон: стрельцов и притязавших на корону Милославских. Она не могла рассчитывать на мудрость новоиспеченных спальников и боярина Ивана Кирилловича: и братья, и отец Кирилл Полиевктович не отличались ни умом, ни проницательностью, ни политическим опытом. Единственная надежда Нарышкиных – Артамон Сергеевич Матвеев, воспитатель Натальи Кирилловны, устроивший ее брак с царем Алексеем Михайловичем.

Матвеев проявлял способности в делах не только матримониальных, но и государственных: в последние годы царствования царя Алексея Михайловича он был первым министром и фактическим руководителем правительства. Но после смерти царя был отправлен Милославскими в заточение в Пустозерск. Артамону Матвееву было возвращено боярство и отряжен чиновник, стольник Алмазов, пригласить его немедленно в Москву.

В Москве Матвеев появился только вечером 12 мая. В день приезда ему оказали еще одну милость – возвратили все конфискованные вотчины. Если Наталья Кирилловна с нетерпением ждала приезда Матвеева и практически бездействовала, то Милославские и Софья развили бурную деятельность и, по образному выражению СМ. Соловьева, «кипятили заговор», по ночам в дом к Милославским приезжали представители стрелецких полков, а от покоев Софьи разъезжали по слободам ее эмиссары, не жалевшие ни вина, ни денег на подкуп стрельцов. Боярин Иван Михайлович Милославский нашел себе помощников – родственника Александра Ивановича Милославского, человека «злодейственного и самого грубияна», двух племянников, Ивана и Петра Андреевичей Толстых, «в уме зело острых и великого пронырства и мрачного зла исполненных», как описывает их молодой Матвеев, оставивший записки о событиях того времени. Из стрелецких начальников привлечены были подполковник Иван Цыклер, «кормовой иноземец», и Иван Озеров, из низшего новогородского дворянства. Между рядовыми стрельцами выбрали человек десять поверенных. Посредницей стала казачка Федора Семенова, которая переносила вести от царевны к Ивану Милославскому, от того – в стрелецкие слободы, из слобод – к Софье.

Прибытие в Москву Матвеева нисколько не укрепило позиций нарышкинской «партии». Возможно, Матвеев не оценил меры опасности, нависшей над Нарышкиными. Какие ответные меры замышлял Матвеев, неизвестно. Во всяком случае, до полудня 15 мая не было предпринято что-либо в отношении стрельцов. А в полдень уже было поздно – по зову набата, с развернутыми знаменами к Кремлю двигались вооруженные стрелецкие полки. Пока Матвеев докладывал об этом царице и размышлял, стоит ли закрывать кремлевские ворота и принимать меры для безопасности царской семьи, стрельцы с барабанным боем ворвались в Кремль.

Поводом для внезапного появления стрельцов в Кремле явились слухи о том, что Нарышкины «извели» царевича Ивана. Их распространяли активные сторонники Софьи и Милославских. Старший из Толстых разъезжал по стрелецким слободам и возмущал стрельцов слухами. Он грозил новыми несправедливостями и предсказывал перемены к худшему. Стрельцам внушалось, что их ждут казни, а потому настало время проявить силу.

Узнав о причине волнения стрельцов, царица Наталья вместе с патриархом и боярами вышла на Красное крыльцо с царевичами Иваном и Петром. Внизу бушевало разгневанное войско.

После того как обман обнаружился, среди стрельцов наступило минутное оцепенение, сменившееся новым взрывом их негодования. Несколько стрельцов взобрались по лестнице на крыльцо и стали расспрашивать Ивана, подлинный ли он царевич. Казалось бы, что, убедившись в добром здравии царевича, стрельцы должны были разойтись по домам. Но в том-то и дело, что вопрос о царевиче являлся всего лишь поводом для появления стрельцов в Кремле. Лица, руководившие стрельцами и направлявшие их недовольство против Нарышкиных, подбросили им список «изменников-бояр», подлежавших уничтожению.

Разгулу страстей помогли руководители Стрелецкого приказа отец и сын Долгорукие – бояре Юрий Алексеевич и Михаил Юрьевич. В тот самый момент, когда в толпе стрельцов раздались вопли о выдаче «изменников-бояр», Михаил Долгорукий обратился к ним с грубостью победителя: «Ступайте по домам, здесь вам делать нечего, полно буянить1 Все дело разберется без вас!»

Стрельцы пришли в бешенство. Некоторые из них взобрались на крыльцо, схватили Михаила Долгорукого и сбросили на копья своих товарищей, стоявших внизу. На копья полетели тела других бояр и «изменников», оказавшихся в списке. Среди них – бояре А.С. Матвеев и И М. Языков, стольник Федор Петрович Салтыков, убитый по ошибке вместо брата царицы Ивана Кирилловича другой ее брат, Афанасий Кириллович, думный дьяк Ларион Иванов и др. Стрельцы глумились над убитыми – волокли трупы по земле, выкрикивая: «Вот боярин Артамон Сергеевич, вот Долгорукий, вот думный едет, дайте дорогу!»

Не угомонились стрельцы и на следующий день. 16 мая они востребовали на расправу Ивана Кирилловича Нарышкина. Царевна Софья сказала мачехе: «Брату твоему не отбыть от стрельцов; не погибать же нам всем из-за него». Царица вынуждена была пожертвовать братом Того сначала отвели в застенок Константиновской башни, где подвергли пытке, добиваясь признания в измене. Несмотря на то что Иван Кириллович выдержал пытку, стрельцы вывели жертву на Красную площадь и изрубили на куски. Вслед за Иваном Кирилловичем был казнен царский доктор немец Даниил фон Гаден, обвиненный в отравлении царя Федора. От него тоже пытками добивались признания в злодеянии и не получили желаемых результатов.

Руководителям заговора хотелось, чтобы род Нарышкиных был полностью изведен, и они подсказали стрельцам предъявить царице Наталье Кирилловне новые требования. 18 мая в челобитной на имя Петра они пожелали, чтобы его дед, Кирилл Полиевктович, был пострижен в монахи, а еще через два дня новая «просьба», звучавшая как ультиматум, выслать из Москвы оставшихся в живых Нарышкиных «Просьбы» стрельцов тотчас удовлетворили: всех родственников разослали в дальние края – на Терек и Яик, в Пустозерск держали путь Мартемьян и Лев Кирилловичи.

В итоге майских событий Нарышкины были либо перебиты, либо сосланы. Милославские и Софья стремились теперь закрепить победу юридически. На сцене вновь появляются стрельцы. 23 мая в очередной челобитной они потребовали, чтобы страной управляли оба брата, а 26 мая – чтобы первым царем считался старший из них, Иван Алексеевич. Патриарх совершил в Успенском соборе торжественное молебствие о двух нареченных царях. Бояре и дьяки, державшие сторону Петра, присягнули поневоле второму царю, опасаясь возобновления страшных явлений 15 мая.

Еще через неделю стрельцы объявили через своего начальника, князя Хованского, чтобы царевна Софья Алексеевна взяла на себя управление государством по причине малолетства братьев. Она согласилась, и тотчас во все города полетели известительные грамоты с примером из римской истории, где по кончине императора Феодосия в малолетство сыновей его, Аркадия и Гонория, управляла империей их сестра Пульхерия.

Казалось, Софья достигла желанной цели. Между тем стрельцы вышли из-под влияния Софьи и Милославских. Хозяевами положения в столице стали стрельцы во главе с новым руководителем Стрелецкого приказа Иваном Андреевичем Хованским. Он так умело лавировал, потакая стрельцам и обнадеживая Софью, что летом 1682 года олицетворял власть в Москве.

20 августа 1682 года Софья покинула столицу, прихватив с собой обоих царевичей, и отправилась в сопровождении свиты в Коломенское. Столь решительная мера привела надворную пехоту в смятение, и в Коломенское направилась депутация, цель которой – убедить Софью и ее окружение в ложности слухов, «будто у них, у надворные пехоты, учинилось смятение и на бояр, и на ближних людей злой умысел».

Софья, пока еще не уверенная в своих силах, решила не обострять отношений со стрельцами и дала им уклончивый ответ. В указе, врученном представителям надворной пехоты, сказано: «…им, великим государям, про их умысел, также и про тайные по полку в полк пересылки неведомо», поход в Коломенское предпринят «по своему государскому изволению», аналогичные походы бывали и прежде. Софье надо было выиграть время для мобилизации сил, способных противостоять мятежным стрельцам. Такой силой было дворянское ополчение. От имени царей она и обратилась к дворянам с призывом срочно собираться у стен Троице-Сергиева монастыря.

Сама Софья добиралась к Троице кружным путем, через Звенигород, куда прибыла 6 сентября. В Савво-Сторожевском монастыре ей организовали торжественную встречу. Из Звенигорода царский кортеж повернул в сторону Троицы, с продолжительной остановкой в селе Воздвиженском, откуда Софья и решила нанести стрельцам сокрушительный удар. Ей удалось успешно осуществить коварный план.

Под предлогом торжественной встречи сына украинского гетмана Ивана Самойловича Софья от имени царей предложила боярским чинам, а также стольникам, стряпчим и дворянам московским прибыть в Воздвиженское к 18 сентября. «А которые бояре и окольничие и думные люди в отпуску, и им из деревень своих быть к ним, великим государям, в поход всем к тому же числу». Указ о явке в Воздвиженское получил и Иван Андреевич Хованский, причем подлинная цель вызова князя маскировалась возлагаемой на него обязанностью обеспечить явку бояр и прочих служилых людей, чтобы их «было немалолюдно». Эти грамоты рассылались 14 сентября, а спустя три дня боярину Михаилу Ивановичу Лыкову было велено возглавить отряд стрельцов, стряпчих, жильцов и прочих, чтобы «князя Ивана Хованского и сына ево князя Андрея взять в дороге. и привезти в село Воздвиженское». Боярин Лыков в точности выполнил указ царей: И.А. Хованского изловили под селом Пушкином, а сына его – в собственной деревне.

Приглашением правящей верхушки в Воздвиженское Софья обезглавила стрелецкое движение, лишив его Хованского.

Как только Хованских доставили в Воздвиженское, тут же состоялся суд. В роли судей выступили наличные члены Боярской думы. Они без следствия приговорили отца и сына к смертной казни. Приговор был немедленно приведен в исполнение «в селе Воздвиженском на площади у большой Московской дороги».

Казнь Хованских не сняла напряженности в столице. Софья и оба царя все еще находились в опасности из-за одного просчета царевны – она оставила на свободе младшего сына князя Ивана Андреевича, тоже носившего имя Иван, и племянника князя Ивану Ивановичу удалось бежать в Москву, где он ночью пытался поднять стрельцов на новое выступление уверениями, «будто отец его, князь Иван, и брат его, князь Андрей, казнены напрасно и без розыску». Стрельцы были обеспокоены не столько казнью отца и сына Хованских, сколько слухом о боярах, которые идут к Москве избивать их, стрельцов. Поэтому агитация сына и племянника казненного И.А. Хованского на первых порах имела успех.

18 сентября в полки надворной пехоты был отправлен увещевательный указ, чтобы стрельцы не верили «прелестным и лукавым словам» родственников казненных и проявили благоразумие. Указ заверял стрельцов, что царского гнева на них нет, и они могут «безо всякого сумнительства и опасения» положиться на царскую милость.

Убедившись в безопасности пребывания в столице, Софья решила вернуться в Москву. 2 ноября правивший Москвой боярин Головин получил указ о подготовке к торжественной встрече царей и Софьи.

Участники бунта получили сравнительно мягкие наказания: лишь немногие из них были казнены, значительная часть их оказалась на свободе. Софья и Милославские не были заинтересованы в раздувании дела – это принесло бы им сплошные неприятности, ибо только подтвердило бы их явную причастность к бунту. Софья и Милославские благоразумно решили остаться в тени. После усмирения стрелецкого бунта, наступило семилетнее правление Софьи.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:28:41 | Сообщение # 38
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР СОФЬИ АЛЕКСЕЕВНЫ – ПРОТИВ ПЕТРА
Россия. 1689 год

Освоившись с положением правительницы и привыкнув к власти, Софья не собиралась до конца своих дней оставаться правительницей и исподволь готовила дворцовый переворот, с тем чтобы стать самодержицей. Но для этого надо было лишить Петра права на престол. Своему новому фавориту, Федору Шакловитому, она поручила выведать, как отнесутся стрельцы к ее воцарению. Первые шаги в этом направлении Софья и Шакловитый предприняли еще в 1687 году, когда Федор призвал к себе стрелецких начальников, внушавших ему доверие, и «казал им челобитную, чтоб ей, великой государыне благоверной царевне, венчаться царским венцом». Начальники дали уклончивый ответ: «Воля-де в том государская». Софье пришлось отказаться от немедленного выполнения замысла.

Прошло два года, и Софья решила возобновить свои домогательства на трон. Шакловитый велел стрельцам говорить, «будто князь Борис Алексеевич [Голицын] и Лев Кириллович [Нарышкин] с братьями хотят известь великую государыню благоверную царевну Софью Алексеевну». Да и сама Софья жаловалась стрельцам: «Житье-де наше становится коротко, царя-де Иоанна Алексеевича ставят ни во что, а меня-де называют там [в Преображенском] девкою, будто-де я и не дочь царя Алексея Михайловича». Своим главным противником заговорщики считали Б.А. Голицына.

За участие в предполагаемом бунте стрельцам было обещано вознаграждение. В 1689 году рядовые получали по одному-два рубля, командный состав – от пяти до десяти и даже до ста рублей. Более того, стрельцам было дозволено безнаказанно грабить дома убитых. «А как их побьют, – уговаривал стрельцов Шакловитый, – и кто что в домах их возьмет, и то все перед ними, также-де и сыску никакого не будет». Впрочем, сами стрельцы не намеревались довольствоваться ограблением убитых. Доверенное лицо Шакловитого Никита Гладкой говорил стрельцам: «…ныне-де терпите да ешьте в долг, даст-де Бог, будет ярмонка – станем-де боярские дворы и торговых людей лавки грабить и сносить в дуван».

Ночью по улицам Москвы в сопровождении стрелецких капитанов ездил подьячий Матвей Шошин, нарядившийся в такой же белый атласный кафтан, какой носил Лев Кириллович Нарышкин. Шошин хватал стоявших на карауле стрельцов и велел зверски избивать их, поручив вопить одному из спутников: «Лев Кириллович! За что бить до смерти! Душа христианская». Сам ряженый приговаривал: «Бейте-де гораздо, не то-де им будет – заплачу-де им смерть братей своих». Потерпевших доставляли в Стрелецкий приказ, и они там на допросах, введенные в заблуждение маскарадом, показывали, что стали жертвами Льва Кирилловича. Таким способом Софья и ее сторонники пытались вызвать озлобление стрельцов против Нарышкиных. Сторонники Софьи прибегали и к запугиванию стрелецких командиров расправами, если у власти останутся Нарышкины. Шакловитый говорил пятидесятникам. «А мутит-де всем царица Наталья Кирилловна, а перевесть-де нас хотят тем: меня-де хотят высадить из приказу вон, и вас-де, которые ко мне в дом вхожи, разослать хотят всех по городам».

Шакловитый предложил верным стрельцам написать челобитную с просьбой, чтобы Софья венчалась на царство. Большинству стрелецких командиров предложение руководителя Стрелецкого приказа повторить события весны и лета 1682 года показалось рискованным. Они отклонили предложение под благовидным предлогом, что не умеют писать челобитные.

Привлечь стрелецких начальников к заговору не удалось: поговорив, они на том и разошлись, получив от Шакловитого щедрую мзду. Осуществление переворота пришлось на некоторое время отложить, хотя часть стрельцов была готова к решительным действиям.

8 июля 1689 года произошел первый публичный скандал. Во время крестного хода царевна Софья пошла со святой иконой вместе с двумя государями, что было неслыханным делом. Петр потребовал, чтобы царевна не выступала наравне с царями. Софья наотрез отказалась, Петр гневно покинул церемонию и уехал в Коломенское.

Назревала решающая схватка в борьбе за власть, и произошла она по внешнеполитическому поводу. Петр отказался подписать манифест о наградах за злополучный второй крымский поход. С большим трудом, после многочисленных просьб, все же удалось уговорить его утвердить манифест. Но когда Голицын и его приближенные явились в Преображенское благодарить за награды, то Петр отказался принять их. Атмосфера накалилась до предела, Софья была вне себя от ярости и от вожделения овладеть всей самодержавной властью. Но для этого надо было устранить Петра. Как это сделать? Семь лет ее правления дали неутешительный итог. Авторитета и славы она не приобрела. Развязка наступила неожиданно.

В ночь с 7 на 8 августа 1689 года в Кремле поднялась тревога, стрельцы взялись за ружья, кто-то пустил слух, что потешные из Преображенского идут в Москву. На Лубянке собрали второй отряд в 300 человек Для чего их поставили под ружье, никто толком не знал. Но двое из тех, что предпочитали Петра, ночью помчались в Преображенское и, разбудив, предупредили царя.

Петр бросился в одной рубашке в ближайшую рощу. Ему принесли одежду и седло, и он всю ночь скакал в сопровождении нескольких человек в Троице-Сергиев монастырь, за толстыми стенами которого семь лет назад укрывалась Софья.

Изнуренный долгой скачкой, Петр прибыл в монастырь утром 8 августа, бросился к архимандриту и рассказал о случившемся, прося защиты. В тот же день в Троицу прибыли в полном боевом порядке преображенцы и семеновцы, а также верный Петру стрелецкий полк Сухарева. Приехала в монастырь и царица Наталья Кирилловна.

Троице-Сергиев монастырь был не только неприступной крепостью с высокими прочными стенами, восемью башнями, над которыми сверкали купола тринадцати церквей. Несколько раз крепость героически выдерживала осаду поляков. Но Троица для русских – еще и святое место, символ и оплот веры и национальной независимости. Уже одно то, что законный царь вынужден был искать убежище в Троице, усиливало негодование против узурпации власти Софьей. Истинным руководителем всей этой борьбы был не растерявшийся Петр, но князь Борис Алексеевич Голицын, двоюродный брат Софьиного фаворита.

В Кремле узнали о бегстве Петра только к концу дня 8 августа Ранним утром Софья в сопровождении отряда стрельцов пошла «на службу» в Казанский собор и только по возвращении, после роспуска стрельцов по слободам, ей сообщили о случившемся в Преображенском.

Возникло два вооруженных лагеря: один находился в Кремле, где в распоряжении Софьи находились стрелецкие полки; другой – в Троице-Сергиевом монастыре с ничтожной вооруженной опорой. Дальнейшие события развивались так, что Софья постепенно утрачивала свой перевес, а Петр его приобретал.

9 августа от имени Петра старшему брату, Ивану, и правительнице Софье была направлена грамота, потребовавшая объяснений причин скопления стрельцов в Кремле 7–8 августа. Софье пришлось оправдываться: первоначально она, дескать, намеревалась отправиться в Донской монастырь, а затем передумала и посетила Казанский собор. Лучшим выходом из создавшейся ситуации Софья считала примирение со сводным братом И в этом направлении предприняла несколько шагов.

13 августа правительница направила к Троице боярина Ивана Борисовича Троекурова с поручением уговорить Петра вернуться в Москву. Троекуров вернулся ни с чем. Затем в монастыре появился «дядька» царя Ивана с таким же поручением, исходившим уже не от Софьи, а от царя. Боярин Петр Иванович Прозоровский тоже не добился успеха. Тогда царевна решила воспользоваться услугами Иоакима, но тот, симпатизируя Петру, остался при нем.

Наконец царевна решилась на последний шаг: 27 августа после молебна в Успенском соборе и посещения Воздвиженского и Чудова монастырей она сама в сопровождении бояр отправилась к Троице, но в пути получила от спальника Петра Ивана Даниловича Гагина предписание вернуться в Москву. Софья ослушалась и продолжала свой путь. В селе Воздвиженском, что в 10 верстах от Троице-Сергиева монастыря, к ней прибыл посланец Петра боярин Иван Борисович Троекуров с требованием вернуться в Москву и с угрозой, что в противном случае с нею будет поступлено «нечестно». Софье пришлось повиноваться 31 августа она возвратилась в столицу, заявив стрельцам. «Чуть меня не застрелили. В Воздвиженском прискакали на меня многие люди с самопалами и луками. Я насилу ушла и поспела к Москве в 5 часов».

Софья отчаянно боролась за власть. Она просит поддержки, жалуется на Петра, на Нарышкиных и на Бориса Голицына. Софья обвиняет их в злых умыслах против нее. Угрозы и обещания наград перемешаны в ее пылких речах с перечислением своих заслуг, в основном мнимых. Любопытно, что царевна больше всего напирает на успехи во внешней политике: «Всем вам ведомо, как я в эти семь лет правительствовала, учинила славный вечный мир с христианским соседним государством, а враги креста Христова от оружия моего в ужасе пребывают». Такими доводами Софья вряд ли могла воодушевить своих сторонников. Все помнили о позорном провале крымских походов.

Попытка царевны разжалобить стрельцов успеха не имела. Вместе с Шак-ловитым Софья не могла удержать в повиновении солдатские и стрелецкие полки. По вызову Петра в Троице-Сергиев монастырь прибывали один за другим командиры солдатских и стрелецких полков с подчиненными им солдатами и стрельцами. Там стрелецкие начальники сообщили царю о тайных совещаниях, созванных Шакловитым, о его попытке совершить дворцовый переворот. Последовало требование, настойчиво трижды повторенное, выдать Шакловитого.

4 сентября в Троицын монастырь прибыли все служилые иностранные офицеры во главе с генералом Гордоном. Перед этим, конечно, посоветовались с послами и резидентами. Это уже выглядело, как признание Европой царем Петра. 6 сентября стрельцы добились от Софьи выдачи Шакловитого и его сообщников Петру. На дыбе после первых ударов кнута заговорщик признался в замыслах убийства Петра и его сторонников; он выдал всех. Шакловитого и двух его самых близких сообщников осудили на смерть. Как сообщает СМ. Соловьев, Петр, не привыкший еще к жестоким нравам тех суровых времен, не соглашался на казнь, и только сам патриарх смог уговорить его. Когда же некие служилые люди потребовали подвергнуть Шакловитого перед казнью самой жестокой пытке, уже не нужной для дознания, то Петр наотрез отказал им.

Софья вскоре была отправлена под стражей в Новодевичий монастырь, а ее фаворит князь Василий Голицын – в ссылку. Иностранные дипломаты срочно послали в свои страны донесения, что в Москве отныне царствует Петр.

Выдача Шакловитого означала, что после продолжавшейся месяц борьбы Софья потерпела полное поражение. Петр и его сторонники вполне овладели положением. Стрельцы вышли встречать ехавшего в Москву царя, в знак покорности легли вдоль дороги на плахи с воткнутыми топорами и громко просили о помиловании.

Еще продолжался розыск над Шакловитым, а Петр, находясь в Троице, отправил брату Ивану письмо с предложением, более напоминавшим требование, отстранить Софью от власти. «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас». Под «зазорным лицом» подразумевалась царевна Софья Алексеевна, которая не удостоена была полного имени и названа «С. А.». Далее Петр испрашивал разрешения, «не отсылаясь к тебе, государю, учинить по приказам правдивых судей, а не приличных переменить, чтоб тем государство наше успокоить и обрадовать вскоре». Письмо подводило итоги придворной борьбы и свидетельствовало о торжестве группировки Нарышкиных. Объявленная «зазорным лицом», Софья в конце сентября 1689 года была заточена в Новодевичий монастырь, где провела 14 лет и умерла в 1704 году.

Другим следствием переворота следует считать фактическое отстранение от дел слабоумного брата Ивана. Хотя в письме Петр и выразил готовность почитать своего старшего брата «яко отца», но эти слова имели чисто декоративное значение – управление страной сторонники Петра взяли в свои руки. К царю Ивану «не отсылались» не только тогда, когда формировали новое правительство, но и в последующие годы. Он вплоть до своей смерти номинально исполнял царские обязанности, по традиции присутствовал на приемах посольств, участвовал в церковных церемониях, его имя упоминалось во всех официальных актах наряду с именем Петра.

Петр на всю жизнь запомнил этот суровый урок судьбы, и лет через двадцать сказал П. А. Толстому. «Едва ли кто из государей сносил столько бед и напастей, как я. От сестры Софьи был гоним жестоко; она была хитра и зла».


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:29:54 | Сообщение # 39
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЯКОБИТСКИЙ ЗАГОВОР – ПРОТИВ ВИЛЬГЕЛЬМА III
Англия. 1696 год

В 1688 году штатгальтер (правитель) Республики Соединенных Провинций (Северные Нидерланды) Вильгельм III Оранский осуществил успешную высадку на берегах Британии и стал английским королем. Свергнутый Яков II нашел убежище во французском местечке Сен-Жермен. Людовик XIV поддерживал Якова не столько из любви к нему, сколько из ненависти к Вильгельму III.

Был ли популярен новый король в Англии? Главной его политической опорой были виги, чьим интересам отвечали его мероприятия. Вильгельм совсем не был популярен среди аристократической землевладельческой верхушки и части крестьянства, особенно католического вероисповедания. Налоги, ряд неурожайных лет, большие расходы на армию, на чем наживались военные поставщики, создавали невысокое мнение о нем. *

Не прошло и нескольких месяцев после восшествия Вильгельма на трон, как молва стала с теплотой поминать Якова И. Поговаривали даже, что если бы бывший король обратился в англиканскую веру, его бы ждала триумфальная встреча в Лондоне.

В такой обстановке созрел в 1696 году якобитский заговор, ставивший целью свергнуть новое правительство путем организации покушения на Вильгельма III (тем более что умерла его жена королева Мария, дочь Якова И, и «узурпатора» можно было представлять иностранцем, не имеющим никакого права на английский престол).

В феврале 1696 года в Англию по поручению Якова II тайно прибыл его сын (от Арабеллы Черчилль) Джеймс Фитцджеймс, герцог Бервик, впоследствии получивший широкую известность как французский маршал «Для Бервика не существовало ни своей страны, ни нации, – утверждает историк Е. Черняк, – дворянский космополитизм и преданность католической церкви заменяли ему патриотическое чувство, родину, позволяли без всякого внутреннего надлома, без угрызений совести сражаться против своего отечества, служить планам фактического превращения его в вассала французского короля».

Для соблюдения тайны в Париже было объявлено, что Бервик отправился инспектировать ирландские полки французской армии. На деле он переодетым, на шхуне контрабандистов пересек пролив и высадился на английском побережье. Разведка Вильгельма сразу обнаружила прибытие Бервика Было издано правительственное заявление, обещавшее 1000 фунтов стерлингов за его поимку. Главной задачей Бервика было убедить лидеров якобитов начать восстание, без чего Людовик XIV не соглашался предпринять попытку высадки французских войск в Англии. Однако, как рассказывает Бервик в своих «Мемуарах», он натолкнулся на отказ Якобитские лидеры указывали, что, как только правительство обнаружит приготовления к вооруженному выступлению, оно немедленно пошлет флот блокировать французские гавани, это воспрепятствует отправке десанта и обречет восстание на неудачу.

Находясь в Лондоне, Бервик получил известие о подготовке якобитами покушения на Вильгельма и решил, чтобы не оказаться прямо замешанным в заговоре, немедля покинуть Англию. Добравшись до побережья, он расположился в таверне. Через два часа в комнату ворвалась группа вооруженных людей. Казалось, все было кончено, но Бервик узнал капитана шхуны контрабандистов, разыскивавшего своего пассажира. Вскоре корабль доставил Бервика в Кале. По дороге в Париж он видел заполненные солдатами гавани, готовилось вторжение в Англию.

Заговор, о котором узнал Бервик, был подготовлен другим посланцем Якова II – сэром Джорджем Беркли. Он имел при себе собственноручно написанную Яковом II инструкцию, предписывавшую совершить против Вильгельма III любые действия, которые Беркли сочтет правильными и осуществимыми. Одновременно якобитская разведка переправила поодиночке в Англию около 20 телохранителей Якова И, на решимость которых можно было положиться. Среди них был и бригадир Амброзии Роквуд – потомок одного из участников «порохового заговора». Еще 20 человек Беркли и его сообщники постарались завербовать на месте. План сводился к нападению на Вильгельма, когда он, возвращаясь с охоты в местечке Тернхем-грин, будет переплывать на лодке реку.

15 февраля 1696 года 40 вооруженных всадников поджидали возле Тернхем-грин короля и его небольшую свиту. Близ Дувра было все подготовлено, чтобы зажечь большой костер – условный сигнал, который был бы виден на французском берегу. Но король не появился. Разведка Вильгельма III узнала о заговоре, если верить официальной версии, благодаря добровольному покаянию одного из злоумышленников. Глава секретной службы Бентинк, граф Портленд, был предупрежден одним из заговорщиков, а потом к нему явился молодой католик Пендерграс, который тоже советовал отложить королевскую охоту. Пендерграс, однако, отказывался называть имена заговорщиков, несмотря на личное обещание Вильгельма, что эти сведения будут использованы только для предотвращения преступления. Но правительство знало уже достаточно. Заговор выдал и еще один его участник капитан Фишер Вечером в субботу, 18 февраля, многие заговорщики были арестованы в таверне «Блю посте», но Беркли успел скрыться Один из конспираторов, Портер, сразу же, спасая себя, вызвался стать свидетелем обвинения А Портер был как раз тем лицом, которого не хотел выдавать Пендерграс. Теперь у того тоже исчезли причины молчать. Руководители покушения были казнены.

Известие о раскрытии заговора вызвало большое возбуждение Парламент временно приостановил действие акта о неприкосновенности личности. В одном только Лондоне были арестованы 330 человек Было решено, что в случае кончины монарха парламент не будет считаться распущенным и должен обеспечить установленный после 1688 года порядок престолонаследия.

Однако заговор вызвал потрясения в правительственном лагере, на которые вряд ли первоначально рассчитывали в Сен-Жермене. Наряду с арестами участников покушения были произведены аресты среди оказывавших содействие заговорщикам. В их числе был и Томас Брюс, граф Эйлсбери. Якобиты пытались подкупить свидетелей двух ирландцев, являвшихся агентами секретной службы Портера. Тот принял 300 гиней, но не скрылся, как обещал, а вызвал стражу, арестовавшую агента, через которого он вел переговоры с якобитами, цирюльника Кленси.

В своих показаниях арестованные заговорщики назвали генерала Джона Фенвика. Тот бежал и надеялся добраться до побережья, где его ждал французский корабль. Однако генерала случайно опознали при аресте двух контрабандистов. Но Фенвику снова удалось скрыться. Власти организовали настоящую облаву и наконец нашли его, спрятавшегося в какой-то лачуге. В Тауэре Фенвик чиркнул записку своей жене (это она пыталась устранить неугодных свидетелей против Эйлсбери) с просьбой подкупить присяжных. Одновременно генерал сообщил, что готов открыть все известное ему о заговорщиках. Он обвинил важнейших министров и сановников Мальборо, Рассела, Годолфина и Шрюсбери. Однако генерал не выдал никого из подлинных якобитов, а указал лишь на влиятельных политиков, дававших на всякий случай обещания Якову И. Фенвик, по-видимому, рассчитывал вызвать смятение в правительственных кругах, заставить Вильгельма III расправиться с лицами, влияние которых было крайне важно для упрочения его трона.

Проницательный Вильгельм сразу же понял смысл игры. Король понимал, что показания Фенвика нельзя было признавать истинными, чтобы не вызвать серьезных потрясений. И Вильгельм, находившийся в Голландии, отправил обратно присланные ему показания Фенвика, сообщив, что содержащиеся в них обвинения бессмыслица и они нисколько не могут поколебать его доверие к членам Тайного совета, ставшим жертвами таких обвинений. Все же разоблачения Фенвика вызвали большое возбуждение в парламенте, тем более что они касались не только тори, связи которых с якобитами были известны, но и вигов.

Палата общин вызвала Фенвика для дачи показаний. Якобит также предстал и перед королем. В обоих случаях Фенвик отказался представить какие-либо доказательства своих утверждений. Возможно, что он и не располагал ими, лишь повторяя слухи, ходившие среди якобитов. Своими обвинениями Фенвик не достиг цели и вместе с тем возбудил против себя ненависть влиятельных лиц. Однако для вынесения приговора Фенвику как виновному в измене требовались по закону показания не менее двух лиц. Вначале власти располагали двумя такими свидетелями, но якобитскому подполью удалось подкупить (или запугать) одного из них, и тот поспешно покинул страну Тогда палата общин прибегла к последнему оружию – приняла направленный против Фенвика акт об осуждении. После жарких прений акт был одобрен также палатой лордов и получил подпись Вильгельма III. Джон Фенвик был обезглавлен на Тауэр-хилл.

«Стоит отметить, – подчеркивает Е. Черняк, – что якобиты, с волнением наблюдавшие за парламентскими дебатами по делу Фенвика, не захотели или не имели возможности представить документы, подтверждавшие его слова. Но это еще далеко не значит, что таких документов не было в природе Интересно отметить, что Эйлсбери не подтвердил показания Фенвика После этого Эйлсбери еще некоторое время продержали в Тауэре, пока не утихли страсти, вызванные делом Фенвика, и выпустили на свободу».


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:31:26 | Сообщение # 40
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР – ПРОТИВ МЕНШИКОВА
Россия. 1727 год

Падение Александра Даниловича Меншикова открывает череду дворцовых переворотов в России XVIII века. Это был действительно чисто дворцовый переворот, в котором не пришлось участвовать даже гвардейцам.

Петр I в последние годы жизни весьма охладел к фавориту, и мало кто сомневался, что Меншикову грозит опала. Смерть государя не только спасла светлейшего от больших неприятностей, но и позволила ему вновь занять место первого человека у трона. Пришедшая благодаря его усилиям к власти Екатерина до конца своей жизни испытывала сильное влияние Меншикова.

Но Екатерина болела, и многим было ясно, что Меншиков может скоро лишиться высокого покровительства. При всем своем «полудержавном» могуществе со смертью Екатерины он оказывался перед весьма неприятным выбором. Если престол достанется одной из дочерей Петра I и Екатерины – Анне либо Елизавете, то при дворе неимоверно вырастет значение мужа принцессы Анны – герцога Голштинского В том же случае, если трон перейдет к юному Петру, внуку Петра I и сыну его казненного сына Алексея, Меншикову грозила месть со стороны императора за участие князя в деле царевича Алексея. Так что Александру Даниловичу пришлось рисковать.

Меншиков решил женить великого князя Петра и свою старшую дочь пятнадцатилетнюю Машу. Согласие императрицы на этот брак было получено довольно быстро.

Дело в том, что вдова Петра Великого даже на пороге смерти думала больше об удовольствиях. Ей понравился молодой, изящный, красивый жених княжны Меншиковой – сын литовского гетмана граф Петр Сапега. Меншиков заметил, что императрица весьма благосклонно посматривает на Сапегу. Александр Данилович отправился к Екатерине, и они о чем-то долго говорили. Вернувшись домой, светлейший запретил Марии видеться с женихом, а сам Сапега был взят ко двору.

Светлейший, добиваясь брака своей дочери с будущим наследником престола, бросал на произвол судьбы тех, с кем он победил при воцарении Екатерины в 1725 году. Особенно обеспокоился граф Петр Андреевич Толстой. Начальник Тайной канцелярии почувствовал опасность' приход к власти Петра II означал бы для него конец карьеры, а возможно, и жизни.

Тревожились за свое будущее и генерал Иван Бутурлин, приведший ко дворцу гвардейцев в январскую ночь 1725 года, генерал-полицмейстер Петербурга Антон Девиер, обер-прокурор Сената Григорий Скорняков-Писарев. Они ясно видели, что, выдавая свою дочь за великого князя, светлейший их предает.

Толстой, герцог Голштинский, Анна Петровна и другие пытались убедить Екатерину отказать Меншикову и передать престол Елизавете. Но императрица была непреклонна, да и Александр Данилович действовал очень решительно Как-то в разговоре с французским посланником Ж.Ж. Кампредоном он заявил «Петр Андреевич Толстой во всех отношениях человек очень ловкий, во всяком случае, имея дело с ним, не мешает держать добрый камень в кармане, чтобы разбить ему зубы, если бы он вздумал кусаться».

Меншиков приказал именем Екатерины арестовать своего шурина Девиера, который позволил себе неблаговидные высказывания в адрес светлейшего Тотчас нарядили следственную комиссию из послушных Меншикову людей Девиера потащили в застенки, пытали, и он выдал своих «сообщников», среди которых фигурировал и Толстой Начальник Тайной канцелярии был арестован.

Допросы начались 26 апреля 1727 года, а уже 6 мая Меншиков доложил императрице об успешном раскрытии «заговора мятежников» И в тот же день – за несколько часов до смерти – Екатерина подписала подготовленный светлейшим указ о лишении «заговорщиков» чинов, званий, имущества, наказании их кнутом и ссылке в дальние края. Вслед за Антоном 'Девиером, сосланным в Сибирь, на поселение в деревню отправилась и его жена Анна Даниловна – младшая сестра Менши-кова Примечательно, что в комиссии, решавшей судьбу «заговорщиков», восседал один из лидеров родовитой оппозиции – князь Дмитрий Михайлович Голицын.

Меншиков торжествовал победу Но тогда, в мае 1727 года, он не знал, что пройдет всего лишь четыре месяца – и судьба Толстого станет и его судьбой: оба они умрут в одном году – в 1729-м, Толстой – в каземате Соловецкого монастыря, а Меншиков – в Березове, в глухой сибирской ссылке.

«Расправа с Толстым, Бутурлиным, Девиером и Скорняковым-Писаревым принадлежит едва ли не к самым значительным промахам Александра Даниловича, – замечает российский историк Н Павленко – На первый взгляд может показаться, что, отправив противников в ссылку, светлейший укрепил свое положение, ибо соперники сметены и он без помех мог осуществить мечту жизни В действительности Меншиков не укрепил, а ослабил свои позиции, так как ссылкой недавних союзников он создал вокруг себя вакуум – ему теперь не на кого было опереться, и он остался наедине с [вице-канцлером] Остерманом, состязаться с которым в умении плести интриги ему недоставало ни ловкости, ни характера»

Завещание Екатерины (в подлинности которого, впрочем, кое-кто высказывал сомнения) было оглашено на другой день после смерти императрицы – 7 мая Под окнами дворца опять стояли гвардейские полки Но демонстрировать силу не было необходимости – великого князя единодушно признали императором Петром II

Одиннадцатилетний император пожаловал будущего своего тестя званиями полного адмирала, а позже и генералиссимуса 16 мая состоялось погребение императрицы, а 22-го числа все члены Верховного тайного совета, созданного еще в феврале 1726 года и фактически правившего Россией, без каких бы то ни было возражений согласились с волей покойной, касавшейся будущей женитьбы Петра II 24 мая архиепископ Феофан Прокопович совершил обручение юного царя и княжны Марии Александровны Меншиков, казалось, достиг всех своих целей, к тому же ему удалось избавиться от герцога Голштинского, по сути дела, выслав его с женой из России.

Н. П. Вильбоа, француз на русской службе, контр-адмирал, писал «Меншиков удалил от дел и от двора многих, не скрывавших отвращения своего от предложенной женитьбы царя и могших тому воспротивиться; иные даже сосланы были в Сибирь за выдуманные преступления Но или не знал Меншиков нерасположение к нему князей Долгоруких и графа Остермана, из робости и для выигрыша времени казавшихся оправдывавшими все его намерения, или не считал он их опасными, но только он не предпринимал ничего против них и не боялся их, повелевая ими как властитель, не знавший других законов, кроме своей воли Неприлично обращался он и с самым царем, который был еще весьма юн Меншиков стеснил его в самых невинных удовольствиях и не допускал иметь сношений с людьми, наиболее им любимыми прежде, когда он был еще великим князем Словом, Меншиков правил вполне Россиею»

Но 19 июня светлейший князь тяжело заболел, а когда через пять недель с трудом поправился, – все переменилось до неузнаваемости.

За это время Петр II оказался целиком и полностью под влиянием семейства Долгоруких, за спиной которых угадывалась фигура вице-канцлера Остермана Царь пропадал на бесконечных охотах со своим любимцем, девятнадцатилетним Иваном Долгоруким К своей невесте он никогда не был особенно расположен, а тут и вовсе остыл Против Меншикова его настроили так, что он и видеть не желал генералиссимуса.

Меншиков остался в одиночестве, был лишен сообщников, готовых привести в движение гвардию, именем императора действовал не он, а его противники. Петр II являлся всего лишь орудием интриги.

По-видимому, активные действия не входили в расчеты князя Иначе он ни за что бы не уехал из столицы, где только и можно было вести борьбу – расположить к себе гвардию, изолировать Долгоруких.

18 августа он вместе с семьей выехал в Ораниенбаум Правда, Петр тоже уехал – в Петергоф, конечно же, в сопровождении Ивана Долгорукого Меншиков попытался восстановить отношения с Петром и вместе с семьей нагрянул к нему в Петергоф, но встретил холодный прием.

Чем занимался Меншиков в Ораниенбауме с 19 августа по 5 сентября? Распорядок дня оставался прежним, и своим привычкам светлейший не изменял. Он принимал Феофана Прокоповича, несколько раз у него были члены Верховного тайного совета Федор Апраксин, Гавриил Головкин, Андрей Остерман и князь Дмитрий Голицын.

Кажется, главной заботой князя в эти дни было наблюдение за отделкой церкви и подготовкой к ее освящению В церковь он заглядывал много раз, видимо, гордился ее убранством, ибо накануне освящения показывал ее голш-тинскому министру Освящение церкви состоялось 3 сентября На празднование прибыли Апраксин, Головкин, Голицын, но среди гостей, увы, не было главного лица, ради которого были затеяны торжества, – Петра II Среди гостей не видно было и Остермана. Он приобрел расположение Петра и, выполняя обязанности воспитателя и часто находясь с ним в уединении, настраивал его против будущего тестя.

«Остерман, министр умный и просвещенный, – продолжает Вильбоа, – …выбрал время, когда царь был в Петергофе, куда увезли его под предлогом занятия охотою. Остерман, находя сие время удобным для исполнения своего плана, переговорил с сенаторами и гвардейскими офицерами, узнавая их наклонность. Видя в каждом отдельно расположение на все решиться, только бы избавиться от тирании Меншикова, он сообщил другим свой проект и отдельно каждого вразумил, что надобно делать. Начал он внушением князьям Долгоруким для увлечения их в предположенные уже им с сенаторами и гвардейскими офицерами меры, что если бы могли они воспрепятствовать супружеству царя с дочерью Меншикова, все порадовались бы союзу его потом с княжною Долгорукою. Далее говорил он, что надлежало только убедить царя удалиться тайно от Меншикова и явиться Сенату, который Остерманом будет вполне собран в загородном доме канцлера графа Головкина в 2 лье от Петергофа. Молодой Долгорукий, ободренный отцом, взял на себя обязанность привезти царя. Он всегда спал в комнате е. в., и едва увидел он, что все заснули, то предложил царю одеться и выпрыгнуть в окошко, ибо комната была в нижнем этаже и невысоко от земли. Царь согласился и выскочил таким образом из комнаты так, что стража, охранявшая дверь, ничего не заметила. По садам перебежал царь с Долгоруким на дорогу, где ждали его офицеры и чиновники. С торжеством препроводили они его в Петербург…»

8 сентября к Меншикову прибыл курьер Верховного тайного совета с предписанием, не оставлявшим сомнения, что его карьере наступил конец, – ему было запрещено выезжать из дворца. Домашний арест был дополнен царским указом от 9 сентября, объявлявшим все распоряжения, исходившие от Меншикова, недействительными. Указ 9 сентября поставил последнюю точку в повествовании о жизни Меншикова как государственного деятеля.

Советник И. Лефорт сообщал: «Когда царь сюда [в Летний дворец] прибыл, он послал приказ гвардейским полкам не слушаться ничьих приказаний, как только его собственных, которые будут передаваться через гвардии майоров Юсупова и Салтыкова. Царь отправил курьера воротить Ягужинского, бича Меншикова. Царь сказал: „Меншиков, может быть, думает обходиться со мною как с моим отцом, но ему не придется давать мне пощечины“.

Вчера утром царь послал гвардии майора Салтыкова объявить Меншикову домашний арест. Меншиков упал в обморок, ему пустили кровь. Его супруга и сын отправились к царю просить помилования, она встала на колени, но царь остался на своем и, не произнеся ни слова, вышел вон. То же самое она делала у великой княжны Елизаветы и великой княжны Натальи Алексеевны, но они также удалились. Барон Остерман остался в выигрыше. Эта отличная дама, о которой все сожалеют, целых три четверти часа стояла на коленях перед бароном, и ее нельзя было поднять.

Когда царь велел перенести свою мебель в Летний дворец, Меншиков сделал то же самое и со своею, желая там поселиться. Тотчас же получен был приказ мебель отвезти обратно.

Чтобы погубить Остермана, Меншиков выговаривал ему, что это он наущает царя принять иностранную веру, за что он велел бы его колесовать. Нетрудно было оправдаться. Остерман отвечал, что за его поступки его нельзя колесовать, но он знает, кого следовало бы этому подвергнуть.

Салтыков не покидает более Меншикова. <…> Доступ ко двору закрыт для всего семейства и прислуги Меншикова. Он уже написал царю и просил позволения ехать в Украину…»

Остерман в эти дни развил бешеную активность – пришло время пожинать плоды своей интриги. В июле – августе он, как и его воспитанник, ни разу не посетил Верховный тайный совет. Теперь, начиная с 8 сентября, он – непременный участник всех его заседаний.

Энергия и бодрость духа вернулись к Меншикову лишь тогда, когда он понял, что дело его решено. Петербург не видел ни до, ни после, чтобы опальный вельможа отправлялся в ссылку с такой вызывающей торжественностью и пышностью. Собственная свита светлейшего чуть ли не в два раза превосходила караул. «Исполняй свою должность – я на все готов, – отвечал Меншиков офицеру, который явился к нему с указом царя. – Чем больше у меня отнимут, тем меньше останется мне забот. Скажи только тем, кто возьмет отнятое у меня, что я нахожу более достойными сожаления их, нежели себя».

Меншиков покорно последовал в ссылку – вначале в поместье Раненбург Воронежской губернии, а потом – в Сибирь, в Березов, где и умер.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:32:34 | Сообщение # 41
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ПЕРЕВОРОТ АННЫ ИОАННОВНЫ
Россия. 1730 год

Ночь с 18 на 19 января 1730 года для многих в Москве была бессонной. В императорской резиденции – Лефортовском дворце – умирал русский самодержец император Петр II Алексеевич. За двенадцать дней до этого – 6 января – он сильно простудился, участвуя в празднике Водосвятия на льду Москвы-реки. Вскоре к простуде прибавилась оспа. Царь бредил, жар усиливался, и в ночь на 19 января четырнадцатилетний Петр II умер. Правнук царя Алексея Михайловича, внук Петра Великого, сын царевича Алексея был последним прямым потомком мужской ветви династии Романовых, восходящей к основателю и первому царю династии Михаилу Федоровичу.

Теперь всех волновал вопрос: кто придет к власти? Будут ли это потомки Петра I от брака с Екатериной I: его двадцатилетняя дочь Елизавета Петровна или двухлетний внук Карл Петер Ульрих – сын тогда уже покойной Анны Петровны и герцога Голш-тинского Карла Фридриха?

А может быть, на престоле окажется новая династия? Именно об этом страстно мечтали князья Долгорукие. Они тоже принадлежали к Рюриковичам, хотя и к их побочной ветви, и почти всегда были в тени. Лишь в короткое царствование Петра II они, благодаря фавору Ивана Долгорукого, выдвинулись на первые роли в государстве и достигли многого: богатства, власти, высших чинов. Особенно преуспел отец фаворита, князь Алексей Григорьевич. Он долго обхаживал юного царя, пока не добился его обручения со своей дочерью и сестрой Ивана, княжной Екатериной Алексеевной Долгорукой. Торжественная помолвка состоялась 30 ноября 1729 года Свадьба же была назначена на 19 января 1730 года. Но смертельная болезнь царя-жениха расстроила их планы. Нужно было что-то делать.

18 января в доме Алексея Григорьевича Долгорукого собрались его родственники на тайное совещание. После недолгих препирательств было составлено подложное завещание, которое решили огласить, как только Петр II навечно закроет глаза. Согласно этому завещанию, царь якобы передавал престол своей невесте, княжне Екатерине Алексеевне Долгорукой. Князь Иван Долгорукий даже расписался за царя на одном из экземпляров завещания.

Тотчас после смерти Петра II в Лефортовском дворце собрался Верховный тайный совет – высший правительственный орган. Кроме четырех верховни-ков: канцлера графа Гаврилы Ивановича Головкина, князя Дмитрия Михайловича Голицына, князей Алексея Григорьевича и Василия Лукича Долгоруких – на Совет были приглашены два фельдмаршала – князь Михаил Михайлович Голицын и князь Василий Владимирович Долгорукий, а также сибирский губернатор князь Михаил Владимирович Долгорукий. Итого, двое из семерых были из клана Голицыных и четверо – из клана Долгоруких.

Как только началось совещание, князь Алексей Долгорукий выложил на стол «завещание» Петра II. Но замысел этот, казавшийся Долгоруким таким тонким и умным, тотчас провалился. Несостоявшегося царского тестя не поддержали ни Голицыны, ни даже фельдмаршал Долгорукий, чье слово старого военачальника было очень весомо. Неминуемо назревавший скандал был прерван неожиданным образом. Слово взял самый авторитетный член Совета – Дмитрий Михайлович Голицын. Речь его была кратка и взвешенна. Отметая династические претензии Долгоруких, он сказал, что «нужно выбрать из прославленной семьи Романовых и никакой другой. Поскольку мужская линия этого дома полностью прервалась в лице Петра II, нам ничего не остается, как обратиться к женской линии и… выбрать одну из дочерей царя Ивана».

Иван V – старший брат и соправитель Петра Великого в 1682–1696 годах – оставил после себя трех дочерей. Екатерину, герцогиню Мекленбургскую, Анну, герцогиню Курляндскую, и Прасковью, царевну. Голицын предложил в императрицы среднюю – Анну. Неожиданное это предложение устроило всех присутствующих – и обиженных Долгоруких, и других сановников, которые боялись прихода к власти потомков Петра I и Екатерины I. Поэтому аргументы князя Дмитрия в пользу подобного выбора показались всем неотразимыми: «Анна вдова, но еще в брачном возрасте и в состоянии родить наследников и, самое главное, она рождена среди нас и от русской матери в старой хорошей семье, мы знаем доброту ее сердца и прочие ее прекрасные достоинства».

Верховники внимательно слушали князя Дмитрия – кандидатура вдовой герцогини Курляндской представлялась им всем идеальной. Анну никто не опасался, наоборот – все надеялись извлечь из ее воцарения немалую для себя пользу. «Виват наша императрица Анна Иоанновна!» – первым воскликнул фельдмаршал Долгорукий, и к нему присоединились другие. (Впоследствии обвиненный в оскорблении чести Ее величества, он был лишен Анной всех чинов и званий и на долгие восемь лет заточен в крепость.)

Дождавшись тишины, князь Голицын сказал, что нужно «себе полегчить, воли себе прибавить», ограничив власть новой государыни в пользу Верховного тайного совета.

Предложение Голицына о выборе на престол такого заведомо слабого правителя, как Анна, при условии ограничения ее власти Советом, состоявшим в основном из «фамильных» – родовитых вельмож, устраивало и Голицыных, и Долгоруких. Это позволяло забыть вражду и соперничество, которые разделяли эти два клана в царствование Петра II.

Осторожный Василий Лукич Долгорукий, правда, засомневался. «Хоть и зачнем, да не удержим!» – «Право, удержим!» – уверенно отвечал Дмитрий Михайлович и предложил закрепить ограничение царской власти особыми условиями – «кондициями», которые должна была подписать новая государыня.

Но все оказалось не так просто. Верховники-аристократы, замыслившие захватить в свои руки судьбу государства, задели сословное самолюбие, во-первых, духовенства; во-вторых – шляхетства, немалочисленного дворянского служащего государству класса, на волю которого они почти не обращали внимания, надеясь заставить его повиноваться своей воле.

Таким образом, решив возвести на престол Анну Иоанновну, верховники хотя и созывали сенат, генералитет и прочих статских чинов до бригадира, но, объявив о желании пригласить на царство Анну Иоанновну, они не говорили о пунктах условий. Сверх того, они задели самолюбие одного из знатных государственных людей, Ягужинского, которого не сочли достойным быть приглашенным к составлению условий, и потому этот Ягужинский, раздраженный пренебрежением к себе, хотя сам прежде заявлял о необходимости ограничения самодержавной власти, стал действовать во вред замыслам верховников и тайно дал заранее знать курляндской герцогине, что на предложения, которые привезут ей от Верховного тайного совета, она должна смотреть, по отношению к вопросу об ограничении самодержавия, как на замысел немногочисленной, а следовательно – не сильной для ее особы партии. Подобно Ягужинско-му действовали и другие сторонники старого самодержавия и противники Верховного тайного совета, в числе которых выделялся А.И. Остерман.

Избранию Анны Иоанновны во многом помог датский посол Вестфален, который, находя воцарение других лиц на русском престоле неблагоприятным для видов Дании, не останавливался ни пред какими средствами для достижения цели: убеждения, шпионство, подкупы – все им было пущено в ход.

Но прежде чем один из членов Верховного тайного совета, князь Василий Лукич Долгорукий, успел прибыть в Митаву с пунктами условий, на которых приглашали курляндскую герцогиню сделаться русскою императрицею, она была уже предупреждена, что эти кондиции можно не соблюдать Она без возражения подписала обещание «все кондиции ей представленные без изъятия сохранять», обязываясь чрез то, во время своего управления государством, без согласия с Верховным тайным советом, не вести войн, не налагать податей и не делать расходов, не жаловать и не наказывать никого. «А буде чего по сему обещанию не исполню, – гласило ее согласие в конце, – и не додержу, то лишена буду короны российской».

Взяв на себя такие обязательства, она отправилась в Москву совсем с другими желаниями и надеждами.

Между тем в старой русской столице был прилив шляхетства, и служившего в армейских полках, и провинциального, как состоявшего на государственной службе, так и не служившего, они съехались в Москву на празднование бракосочетания императора Петра II с княжной Екатериною Долгорукой. Узнав о замыслах верховников-аристократов, шляхетство стало собираться в кружки, толковать о делах и роптать на верховников, некоторые были готовы употребить над верховниками насилие, другие предлагали противодействовать им законными путями.

Верховный тайный совет, отправив к Анне посольство с кондициями, скрывал их содержание от всех. И только после того как вернулся посланный с кондициями в Митаву князь Василий Лукич Долгорукий, созван был весь генералитет во всех чинах до бригадира, сенат, президенты коллегий и прочие статские важные чины, все вельможи, знать, по повесткам от Верховного тайного совета. На собрании было зачитано ответное письмо Анны Иоанновны, из которого следовало, будто она подписала не навязанные ей извне пункты условий, а «пред вступлением на российский престол по здравом рассуждении изобрели мы за потребно для пользы российского государства и к удовольствова-нию верных наших подданных, дабы всяк мог ясно видеть горячесть и правое наше намерение, которое мы имеем к отечествию нашему и верным нашим подданным, а для того елико время нас допустило, написав, каким способом мы то правление вести хощем и подписав нашею рукою, послали в Верховный тайный совет» Письмо это было составлено самим же князем Василием Лукичом Долгоруким, вероятно, при участии князя Голицына, но все было обставлено таким образом, будто вновь избранная императрица приписывает весь план правления собственному почину.

Но все это оказалось напрасным. Тогда как верховники пытались уладить споры и сойтись с шляхетством, – не дремали противники ограничения самодержавия Остерман, притворившись больным, обложенный подушками, натертый мазями, по-видимому, сидел в своей комнате, уклоняясь от дел, а между тем руководил движениями как против верховников, так и против шляхетских проектов. Его план состоял в том, чтобы убедить шляхетство в необходимости обратиться к государыне с прошением уничтожить Верховный тайный совет, восстановить сенат в той силе, какую он имел при Петре Великом, и дозволить шляхетству подать свои соображения для дальнейших государственных преобразований.

Влияние хитрого Остермана и других лиц, благоприятствовавших самодержавию, привело к новым совещаниям между шляхетством за сутки до коронации новой русской государыни – 25-го февраля. На этих совещаниях было решено просить государыню уничтожить тайный совет, восстановить значение сената, уничтожить подписанные ею кондиции и начать царствовать самодержавно по обычаю предков.

25 февраля к императрице явилась делегация шляхетства с князем Черкасским во главе. Подана была императрице челобитная, в которой хотя и выражалась ей благодарность за подписание пунктов, представленных от Верховного тайного совета, однако ж притом сообщалось, что «в некоторых обстоятельствах тех пунктов, находятся сумнительства такие, что большая часть народа состоит в страхе предбудущего беспокойства», и поэтому они просили, «чтоб государыня дозволила собраться всему генералитету, офицерам и шляхетству по одному или по два из фамилий, рассмотреть и все обстоятельства, исследовать согласным мнением по большим голосам, форму правления государственного сочинить и вашему ко утверждению представить». Челобитная была подписана 87 лицами.

Государыня была удивлена: она ожидала провозглашения самодержавия, а ей вдруг подносят челобитную с просьбою обсудить кондиции и шляхетские проекты Князь Василий Лукич Долгорукий начал порицать князя Черкасского за присвоенное право законодателя; но последний напомнил ему, что государыня была вовлечена в обман, уверяемая, что кондиции, которые ей представили к подписи, составлены с согласия всех чинов государства, тогда как они были составлены без ведома и участия шляхетства.

Анна Иоанновна, естественно, колебалась и не знала, на что ей решиться, но ее сестра, находившаяся тогда с нею, Екатерина Иоанновна, герцогиня Меклен-бургская, поспешила подать ей чернильницу с пером и убеждала поскорее написать на поданной ей челобитной, быть по сему. С этим было отпущено шляхетство, и вместе с тем ему вменено в обязанность представить императрице в тот же день результат своих совещаний.

Едва закончился обед Анны с верховниками, как в аудиенц-залу вошла новая делегация шляхетства, предводимая на этот раз уже не Черкасским, а князем Никитой Трубецким. Анне была подана челобитная, составленная в дворцовых комнатах. Она была написана князем Антиохом Кантемиром, и сам автор теперь прочел ее во всеуслышание. В ней шляхетство, в знак благодарности за принятие первой челобитной, просило Анну Иоанновну «принять само-державство таково, каково ее славные и достохвальные предки имели, а присланные ей от Верховного тайного совета и подписанные ее рукою пункты уничтожить». В заключение они просили восстановить прежнее значение сената, дополнив число его членов до 21. «Всепокорнейшие рабы» изъявляли надежду, «что в благорассудном правлении государства в правосудии и в облегчении податей по природному ее величества благоутробию» они презрены не будут.

Императрица обратилась к верховникам за советом, принять ли ей «предлагаемое ее народом». Верховникам ничего более не оставалось, как молча поклониться в знак согласия. Челобитную подписали 1660 человек, – а их, предложивших Анне Иоанновне кондиции, было только восемь.

Тогда Анна Иоанновна приказала принести подписанные ею в Митаве кондиции, и те пункты – вместе с собственноручным письмом, писанным из Ми-тавы к Верховному тайному совету, «ее величество при всем народе изволила, приняв, изодрать». Порвав «Кондиции» и упразднив Верховный тайный совет, Анна Иоанновна тем самым совершила государственный переворот.

В тот же день князь Дмитрий Михайлович Голицын в кругу своих друзей говорил: «Пир был готов, но гости были недостойны его Я знаю, что буду его жертвою. Так и быть, я пострадаю за отечество: я близок к концу моего жизненного поприща, но те, которые заставляют меня плакать, будут проливать слезы долее меня».


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:33:46 | Сообщение # 42
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР МИНИХА – ПРОТИВ РЕГЕНТА БИРОНА
Россия, Санкт-Петербург. 1740 год

17 октября 1740 года умерла российская императрица Анна Иоанновна. С ее смертью уходило в прошлое довольно мрачное десятилетие русской истории. Впоследствии оно получило название «бироновщина» по имени фактического правителя Эрнста Иоганна Бирона, герцога Курляндского и Семигальского. В отечественной истории с именем Бирона связывают засилье иностранцев в органах управления, необыкновенный разгул тайного сыска и преследований.

Из всех кандидатов наибольшие шансы стать русским царем имел родившийся 18 августа 1740 года принц Иван Антонович: все знали, что Анна Иоанновна хотела оставить наследником престола своего внучатого племянника. Однако, несмотря на тяжелое состояние, Анна отказывалась подписать срочно подготовленный А.И. Остерманом и другими кабинет-министрами манифест о престолонаследии. Два дня Бирон и его сторонники уговаривали суеверную царицу поставить под ним подпись. Лишь 7 октября манифест был подписан и обнародован.

Сразу после этого развернулась упорная борьба за место регента – ключевое в перспективе царствования ребенка-императора. Главным кандидатом в регенты был Бирон, уже давно стремившийся узаконить свою власть. Но важно заметить, что он хотел стать регентом как бы по желанию дворянства. Боявшиеся всесильного временщика высшие сановники в дни, когда царица могла еще поправиться, сами просили Бирона стать в случае ее смерти регентом, собирали подписи и ходили с депутацией к Анне Иоанновне. Лишь перед самой смертью, уступив просьбам Бирона и его сторонников, она подписала указ. Сразу после кончины Анны завещание было распечатано и оглашено генерал-прокурором Сената Н.Ю. Трубецким, а на следующее утро новому императору Ивану VI Антоновичу и регенту Э.И. Бирону присягнули войска и жители столицы.

Согласно завещанию, до семнадцатилетия Ивана Антоновича Бирон получал практически неограниченную власть во внутренних и внешних делах. Более того, в случае смерти императора и возведения на престол следующего по старшинству сына герцога Бра-уншвейгского регент мог продлить свое регентство.

Немало высших лиц в государстве были заинтересованы в сохранении власти у герцога. Казалось, Бирон мог опереться на своих людей везде: в армии, где заправлял его союзник фельдмаршал Миних, в государственном аппарате (в кабинете министров сидели Бестужев-Рюмин и Черкасский), в секретной полиции (Ушаков служил всегда тому, кто стоял у власти).

Однако Бирон не имел реальной опоры в дворянской среде, среди родственников Ивана VI Антоновича, а также в кругу высших чиновников и генералов. Став регентом, он не сумел погасить недовольство брауншвейгской фамилии, не смог объединиться с А.И. Остерманом, К. Левенвольде и другими влиятельными сановниками.

Если церемония присяги прошла спокойно, то несколько дней спустя платные шпионы и добровольные соглядатаи донесли Бирону, что отец императора Антон Ульрих позволяет себе публично осуждать регента и сомневаться в подлинности акта об учреждении регентства. Доносы свидетельствовали, что в среде чиновничества и гвардии назревает заговор в пользу фактически отстраненных от правления родителей ребенка-императора, и в первую очередь в пользу принца Антона Ульриха.

Бирон действовал решительно и быстро: подозреваемые двадцать человек были арестованы, некоторых допрашивали и пытали. Антона Ульриха заставили написать прошение на имя собственного сына об отставке из армии и гвардии.

Казалось, с оппозицией было покончено. Но роковой удар временщику нанес тот, от кого он меньше всего ожидал – Бурхард Христоф Миних – активный участник возведения его в регенты, а затем и ближайший помощник. Фельдмаршал успел послужить чуть ли не в половине европейских армий, прежде чем оказался на русской службе. Сближение с Андреем Ивановичем Остерманом очень помогло ему выдвинуться при Анне Иоанновне.

Современники полагали, что, поддерживая притязания Бирона в дни болезни Анны Иоанновны, Миних рассчитывал в период его регентства получить чин генералиссимуса и занять ведущее место в управлении империей. Однако Бирон не давал свободы честолюбивому «столпу империи» (как Миних называл себя в мемуарах).

Трудно сказать, отказался бы Миних от принятого решения свергнуть Бирона в случае, если бы ему вовремя сообщили о желании регента заплатить за него все долги. Но в любом случае неожиданное решение фельдмаршала стать на сторону брауншвейгской фамилии, то есть Анны Леопольдовны и ее мужа, говорит прежде всего о том, что Миних хорошо понимал зыбкость положения нового регента.

8 ноября 1740 года Бирон долго беседовал с Минихом. Тот, как всегда, знакомил регента с материалами из разных государственных учреждений и «представлял, что все тихо, смирно и довольно», хотя именно этой ночью готовился к «воинскому предприятию», «походу» на спящего временщика. Впрочем, может быть, Бирон что-то и заподозрил. Позже на следствии он говорил, что Миниху не верил, ибо «нрав графа фельдмаршала известен, что имеет великую амбицию и при том десперат и весьма интересоват» (то есть человек отчаянный и заинтересованный). Признавался он и в том, что боялся гвардейцев…

В ночь на 7 ноября 1740 года Миних с отрядом лишь в 80 гвардейцев направился к Летнему дворцу, резиденции регента. Караулы, состоявшие тоже из гвардейцев, быстро перешли на сторону заговорщиков. После этого Миних приказал своему адъютанту подполковнику К.Г. Манштейну войти во дворец и арестовать Бирона, а при попытке сопротивления убить его.

Манштейн вошел во дворец и, минуя отдающих ему честь часовых и кланяющихся слуг, уверенно и спокойно зашагал по залам, будто бы со срочным донесением к регенту Но по дороге он заблудился, а спрашивать же у попадавшихся навстречу слуг, где спит герцог, опасался. Впрочем, предоставим слово самому Манштейну (он пишет о себе в третьем лице): «После минутного колебания он решил идти дальше по комнатам в надежде, что найдет наконец то, чего ищет Действительно, пройдя еще две комнаты, он очутился перед дверью, запертой на ключ, к счастью для него, она была двустворчатая и слуги забыли задвинуть верхние и нижние задвижки, таким образом, он мог открыть ее без особенного труда. Там он нашел большую кровать, на которой глубоким сном спали герцог и его супруга, не проснувшиеся даже при шуме растворившейся двери.

Манштейн, подойдя к кровати, отдернул занавесы и сказал, что имеет дело до регента, тогда оба внезапно проснулись и начали кричать изо всей мочи, не сомневаясь, что он явился к ним с недобрым известием. Манштейн очутился с той стороны, где лежала герцогиня, поэтому регент соскочил с кровати, очевидно, с намерением спрятаться под нею, но тот поспешно обежал кровать и бросился на него, сжав его как можно крепче обеими руками, [и держал] до тех пор, пока не явились гвардейцы. Герцог, встав наконец на ноги и желая освободиться от этих людей, сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладов, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатской шинелью и положили в ожидавшую его тут карету фельдмаршала».

Манштейн, относившийся к Миниху не без иронии, отмечал, что фельдмаршал мог легко захватить Бирона в апартаментах Анны Леопольдовны, куда тот приходил без охраны, и не преодолевать многочисленные караулы, выставленные вокруг дворца, подвергая все предприятие ненужному риску. «Но, – пишет мемуарист, – фельдмаршал, любивший, чтобы все его предприятия совершались с некоторым блеском, избрал самые затруднительные средства».

Аресты, произведенные в ночь переворота, показывают, что число сторонников Бирона, на которых он мог опереться, оказалось ничтожно. Были арестованы младший брат Бирона Густав и кабинет-министр А.П. Бестужев-Рюмин. Кроме того, послали гвардейцев в Москву и Ригу, чтобы захватить старшего брата временщика Карла и зятя временщика генерала Бисмарка. Свержение Бирона застигло врасплох не только иностранных дипломатов, но и правящую верхушку России. Как сообщал английский посол Э. Финч, А.П. Бестужев-Рюмин при аресте недоумевал, «чем навлек на себя немилость регента», а А.М Черкасский явился утром как ни в чем не бывало в апартаменты Бирона на очередное заседание Кабинета министров. Все это, разумеется, облегчило переворот.

Тотчас после ареста Бирона войска были собраны к Зимнему дворцу и присягнули на верность «правительнице великой княгине Анне всея России» – таким стал титул Анны Леопольдовны – матери малолетнего императора.

Победители сразу же занялись перераспределением власти и огромных богатств Бирона На следующий день был обнародован манифест, в котором двухмесячный император Иван VI Антонович вместо свергнутого регента «назначил» правительницей с теми же полномочиями свою мать Анну Леопольдовну. Отец царя был объявлен «императорским высочеством соправителем», генералиссимусом вооруженных сил России. Б.Х. Миних был назначен первым министром, А.И. Остерман – генерал-адмиралом A.M. Черкасский стал канцлером, М.Г. Головкин – вице-канцлером. Рядовые участники переворота получили награды и повышения.

Став первым министром, Миних надеялся занять при Анне Леопольдовне место Бирона. Но сразу после переворота он опасно заболел, а когда в начале 1741 года взялся за дела, то почувствовал, что упустил время и что его обошли, оттеснили от власти. Остерман сумел вернуть себе иностранные дела, Черкасский и Головкин получили внутреннее управление, а у Миниха, как и во времена Бирона, осталось только военное ведомство, да и здесь он оказался в подчинении у генералиссимуса Антона Ульриха. Между принцем и Минихом начались стычки.

Бирона решено было со всем семейством сослать в Сибирь, в Пелым, навечно. Миних заботливо подготовил чертеж дома для своего поверженного врага и послал специального комиссара в Пелым для наблюдения за сибирской новостройкой. Правда, в Сибири Бироны пробыли недолго – новая правительница Елизавета Петровна приказала перевести их в Ярославль.

Исчезновение с политической сцены «нового Годунова» (так Бирон охарактеризован в манифесте 14 апреля 1741 года), нагонявшего страх на всех более десятка лет, развязало руки многим при дворе Оживилось брауншвейгское семейство, надеявшееся закрепиться у власти Если при Бироне осторожный Остерман избегал каких-либо явных демаршей, то теперь и он стал проявлять себя, выступив в роли постоянного советчика неопытной в делах правительницы. Как потом оказалось, главной целью его тонкой интриги было отстранение Миниха от власти и занятие первенствующих позиций при дворе.

Поведение Миниха настораживало брауншвейгцев. Как писал Э. Финч, наиболее близкий ко двору Анны Леопольдовны дипломат, правительница говорила, что «арест бывшего регента вызван скорее расчетами личного честолюбия графа Миниха, чем его привязанностью к ее высочеству»; что она «не в силах… более выносить заносчивого характера фельдмаршала» и ей «известно непомерное честолюбие фельдмаршала, крайняя невоздержанность его характера и его слишком предприимчивый дух, не позволяющий на него положиться».

3 марта 1741 года вконец раздосадованный Миних подал прошение об отставке – к этому приему шантажа незаменимый фельдмаршал прибегал не раз, и всегда с успехом. Но тут правительница, немного поколебавшись, вдруг просьбу удовлетворила.

Отстраненный от власти, Миних тем не менее по-прежнему бывал при дворе. Но для всех было очевидно, что его звезда как политического деятеля закатилась.

После падения Бирона и отставки Миниха власть прибрал к своим рукам Андрей Иванович Остерман.

Склонности Миниха к эффектным поступкам, о которых говорит его адъютант Манштейн, Россия обязана созданием, так сказать, образца военного дворцового переворота. При последующих насильственных переменах правления в России заговорщики сознательно или невольно следовали этому образцу. Менялось число участников авантюры, привносились какие-то особенности в ход событий, но схема, «составленная» Минихом, оказалась удивительно живучей.

Если верить материалам следствия, проводившегося уже при Елизавете, фельдмаршал объяснял солдатам, что в их воле ставить и низлагать императоров, что править будет тот, кого они сами укажут – будь то принцесса Елизавета или герцог Голштинский, ее племянник. Воспользовавшись популярным у гвардейцев именем дочери Петра, фельдмаршал повел их на переворот, нисколько не соответствовавший интересам Елизаветы. Но гвардейцы запомнили слова Миниха о своей власти менять династии, что они хорошо доказали спустя всего лишь год.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:34:56 | Сообщение # 43
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ПЕРЕВОРОТ ЕЛИЗАВЕТЫ I ПЕТРОВНЫ
Россия. 1741 год

Глухой ночью 25 ноября 1741 года цесаревна Елизавета Петровна совершила государственный переворот, арестовав младенца-императора Ивана VI Антоновича и его родителей – принца Антона Ульриха Брауншвейгского и Анну Леопольдовну. Переворот этот не был ни для кого неожиданностью – слухи о нем расходились по столице и стали достоянием правительства.

Елизавета, дочь Петра I и бывшей лифляндской крестьянки Марты Скав-ронской (после перехода в православие Екатерины Алексеевны), родилась 18 декабря 1709 года. Брачные отношения Петра I и Екатерины в момент рождения Елизаветы еще не были официально оформлены, что впоследствии повлияло на судьбу Елизаветы.

В августе 1721 года Петр I принял императорский титул, после чего Анна и Елизавета стали именоваться «цесаревнами». Этот титул отделял детей императора от других членов дома Романовых. Петр, сын казненного царевича Алексея, назывался великим князем, а племянница Анна Иоанновна царевной.

После неожиданной смерти Петра II в 1730 году Елизавета оказалась законной наследницей престола, поскольку ее сестра Анна отреклась за себя и своих потомков от прав на российскую корону. Однако Верховный тайный совет, признав Елизавету незаконнорожденной, отказал ей в правах на престол, решив «пригласить на царство» Анну Иоанновну.

После смерти этой правительницы в 1740 году трон наследовал ее двухмесячный внучатый племянник Иван Антонович. В результате заговора фельдмаршала Миниха реальная власть перешла к Анне Леопольдовне, племяннице Анны Ивановны и матери Ивана Антоновича. Новая правительница относилась к Елизавете с симпатией, но та вряд ли платила ей взаимностью. Вероятно, мысль о вступлении на престол уже не покидала цесаревну, которая, по замечанию английского посла, была уже в то время «очень популярна и сама по себе, и в качестве дочери Петра Первого, память которого становилась все дороже и дороже русскому народу».

Государственный переворот Елизаветы Петровны имел важную особенность: как никогда раньше, в нем было заметно участие иностранных держав.

Прибывший в Петербург в декабре 1739 года французский посол Иоахим Жан Тротти маркиз де ла-Шетарди имел секретную инструкцию, в которой ему предписывалось разыскивать тайных сторонников Елизаветы. В Версале надеялись путем переворота изменить внешнеполитическую ориентацию России, находившейся в союзе с враждебными Франции Англией и Австрией. Дипломат имел конкретное задание: разрушить русско-австрийский союз 1726 года. Добиться этого можно было лишь путем смены проавстрийского правительства Анны Леопольдовны.

Ту же цель ставил перед собой и шведский посланник Эрик Матиас Ноль-кен. В Стокгольме, где были очень сильны реваншистские настроения, надеялись, что при ослаблении власти в России и при первом волнении в Петербурге можно добиться пересмотра Ниш-тадтского мира 1721 года и возвращения Швеции Восточной Прибалтики.

Нолькен и Шетарди начали искать те силы, которые были бы в состоянии свергнуть правительство Анны Леопольдовны. И вот осенью 1740 года Нолькен предложил Елизавете простой и ясный план: цесаревна подписывает обращение-обязательство к шведскому королю с просьбой помочь ей взойти на престол, король начинает войну против России, наступает на Петербург и тем самым облегчает переворот в пользу Елизаветы. Для исполнения плана он дает ей сто тысяч экю, а она обещает, в случае успеха предприятия, удовлетворить все территориальные претензии Швеции.

Цесаревна просила выдать ей деньги, в которых она очень нуждалась, Нолькен же настаивал на обратном варианте – сначала письменное обязательство, а потом деньги.

Блистательный и высокомерный, французский посланник маркиз де ла-Шетарди также вел долгие переговоры с цесаревной и ее доверенным лицом лейб-медиком Лестоком в надежде использовать внутреннюю борьбу в России на пользу Франции и ее союзнице Швеции. Он передал Елизавете скромную сумму в две тысячи дукатов. Сумма была незначительна, но все же несколько облегчила финансовые трудности цесаревны.

В тайных переговорах с иностранными дипломатами Елизавета соглашалась принять помощь Швеции, но все попытки Нолькена и Шетарди получить подписанный ею документ с гарантией территориальных уступок не увенчались успехом. П.И. Панин отмечал впоследствии, что «Елисавета не согласилась дать письменного обещания, отзываясь, что крайне опасно излагать на бумаге столь важную тайну, и настояла, дабы во всем положились на слово ее. Последствия показали, что Елисавета Петровна перехитрила лукавого француза и ослепила шведов».

В Стокгольме решили действовать, не дожидаясь от Нолькена подписанных цесаревной бумаг. В июле 1741 года Швеция начала войну против России в Финляндии, указав в качестве одной из ее причин «устранение царевны Елизаветы и герцога Голштинского (сына Анны Петровны) от русского престола и власть, которую иностранцы захватили над русской нацией» В планы шведской правящей верхушки входило отторжение Петербурга и завоевание северных земель России вплоть до Архангельска. Но этим планам не суждено было осуществиться: 23 августа 1741 года Швеция потерпела сокрушительное поражение под Вильманстрандом.

В период тяжелого для народа царствования Анны Иоанновны широкие слои русского общества утвердились во мнении, что все беды происходят от захвата власти «иноземцами». Но если сама императрица была русской, то полунемка Анна Леопольдовна со своим супругом принцем Антоном Ульри-хом Брауншвейгским являлись в глазах народа иностранцами, несправедливо правящими Россией от имени младенца-императора. Массовые симпатии оказались на стороне Елизаветы, «русской сердцем и по обычаям».

Центром движения в пользу дочери Петра I стали казармы гвардейского Преображенского полка. Немало потрудилась для завоевания симпатий гвардейцев и сама цесаревна Она часто проводила время в казармах «без этикета и церемоний», одаривала гвардейцев деньгами и крестила их детей. Солдаты не называли ее иначе, как «матушка».

В 1737 году правительство Анны Иоанновны казнило прапорщика Преображенского полка А. Барятинского за намерение поднять «человек с триста друзей» ради Елизаветы. В 1740 году гвардейцы, арестовывавшие Бирона, судя по признаниям Миниха, ожидали, что власть перейдет именно к Елизавете. Для них дочь Петра превратилась в символ национальной государственности, противопоставляемой засилью «немцев».

Гвардия настроилась на решительные действия. В июне 1741 года несколько гвардейцев встретили Елизавету в Летнем саду и сказали ей: «Матушка, мы все готовы и только Ждем твоих приказаний». В ответ они услышали: «Разойдитесь, ведите себя смирно: минута действовать еще не наступила. Я вас велю предупредить».

Нити заговора не распространялись в сердце высшего общества, и круг сторонников Елизаветы ограничивался в основном «кавалерами» ее двора. В подготовке переворота участвовали И.Г. Лесток, Разумовские, а также братья А.И. и П.И. Шуваловы и М.И. Воронцов. Руководителями заговора являлись Лесток и сама Елизавета.

Великую княгиню Анну Леопольдовну, а также ее министров неоднократно предупреждали о честолюбивых намерениях Елизаветы. Об этом доносили шпионы, писали дипломаты из разных стран Но больше всего первого министра А.И Остермана встревожило письмо, пришедшее из Силезии, из Бреслав-ля. Хорошо информированный агент сообщал, что заговор Елизаветы окончательно оформился и близок к осуществлению, необходимо немедленно арестовать лейб-медика цесаревны Лестока, в руках которого сосредоточены все нити заговора.

Анна Леопольдовна не послушалась тех, кто советовал задержать Лестока. На ближайшем куртаге при дворе 23 ноября 1741 года, прервав карточную игру, правительница встала из-за стола и пригласила тетушку в соседний покой. Держа в руках бреславское письмо, она попыталась приструнить Елизавету посемейному. Когда обе дамы вновь вышли к гостям, они были весьма взволнованы, что тотчас отметили присутствовавшие на куртаге дипломаты. Вскоре Елизавета уехала домой. Как писал в своих «Записках» генерал К.Г. Манштейн, «цесаревна прекрасно выдержала этот разговор, она уверяла великую княгиню, что никогда не имела в мыслях предпринять что-либо против нее или против ее сына, что она была слишком религиозна, чтобы нарушить данную ей присягу, и что все эти известия сообщены ее врагами, желавшими сделать ее несчастливой.»

Вернувшись домой, Елизавета собрала своих сторонников на совещание, на котором было решено произвести переворот вечером следующего дня. Предусмотрительность этого шага подтвердилась, поскольку на другой день гвардейские полки получили приказ выступить из Петербурга на войну со шведами.

24 ноября 1741 года, в 23 часа, Елизавета получила сообщение, что гвардейцы готовы поддержать ее «революцию» Лесток послал двух наблюдателей к Остерману и Миниху разузнать, не забили ли там тревоги. Ничего подозрительного они не заметили. Сам Лесток отправился в Зимний дворец.

Вернувшись к Елизавете, Лесток нашел ее молящейся перед иконой Богоматери. Впоследствии было высказано предположение, что именно в эту минуту она дала обет отменить смертную казнь, в случае удачи опасного предприятия.

В соседней комнате собрались все ее приближенные Разумовские, Петр, Александр и Иван Шуваловы, Михаил Воронцов, принц Гессен-Гомбургский с женой и родные цесаревны: Василий Салтыков, дядя Анны Иоанновны, Скав-ронские, Ефимовские и Гендриковы.

Цесаревна надела кавалерийскую кирасу, села в сани и по темным и заснеженным улицам столицы поехала в казармы Преображенского полка. Там она обратилась к своим приверженцам: «Други мои! Как вы служили отцу моему, то при нынешнем случае и мне послужите верностью вашею!» Гвардейцы отвечали: «Матушка, мы готовы, мы их всех убьем». Елизавета возразила: «Если вы хотите поступать таким образом, то я не пойду с вами». Понимая, что ненависть ее сторонников обращена против иностранцев, она сразу же объявила, что «берет всех этих иноземцев под свое особое покровительство».

Гренадеры были давно подготовлены к «революции» Елизаветы. Предварительные разговоры, намеки доверенных цесаревны, деньги и обещания, которые они щедро раздавали, сделали свое дело наилучшим образом.

Выйдя из саней на Адмиралтейской площади, Елизавета в сопровождении трехсот солдат направилась к Зимнему дворцу Солдаты нервничали, спешили, цесаревна с трудом шла по снегу Вот тогда-то гренадеры подхватили ее на свои широкие плечи и внесли в Зимний дворец.

Все входы и выходы тут же были перекрыты, караул сразу же перешел на сторону мятежников. Гренадеры устремились в императорские апартаменты на втором этаже. Солдаты разбудили и арестовали Анну Леопольдовну и ее мужа Антона Ульриха Шетарди в своем донесении во Францию отмечал: «Найдя великую княгиню правительницу в постели и фрейлину Менгден, лежавшую около нее, принцесса [Елизавета] объявила первой об аресте. Великая княгиня тотчас подчинилась ее повелениям и стала заклинать ее не причинять насилия ни ей с семейством, ни фрейлине Менгден, которую она очень желала сохранить при себе Новая императрица обещала ей это» Миних, которого примерно в те же минуты невежливо разбудили и даже побили мятежники, писал, что, ворвавшись в спальню правительницы, Елизавета произнесла банальную фразу: «Сестрица, пора вставать!» Кроме этих версий есть и другие. Авторы их считают, что, заняв дворец, Елизавета послала Лестока и Воронцова с солдатами на «штурм» спальни правительницы и сама при аресте племянницы не присутствовала.

Анна Леопольдовна с Антоном Ульрихом спустились из апартаментов на улицу, сели в приготовленные для них сани и позволили увезти себя из Зимнего дворца.

Не все прошло гладко при «аресте» годовалого императора Солдатам был дан строгий приказ не поднимать шума и взять ребенка только тогда, когда он проснется. Около часа они молча простояли у колыбели, пока мальчик не открыл глаза и не закричал от страха при виде гренадеров. Кроме того, в суматохе сборов в спальне уронили на пол четырехмесячную сестру императора, принцессу Екатерину. Как выяснилось впоследствии, от этого удара она оглохла.

Императора Ивана Антоновича принесли Елизавете, и она, взяв его на руки, якобы сказала – «Малютка, ты ни в чем не виноват!» Что делать с младенцем и его семьей, никто толком не знал. Так с ребенком на руках Елизавета поехала в свой дворец.

Вернувшись домой, она направила во все концы города гренадер, в первую очередь в места расположения войск, откуда они привезли новой государыне полковые знамена. За всеми вельможами послали курьеров с приказанием немедленно явиться во дворец.

К утру 25 ноября 1741 года были готовы форма присяги и манифест, в котором провозглашалось, что Елизавета I Петровна вступила на престол «по законному праву, по близости крови к самодержавным. родителям». Над этими документами потрудились канцлер князь A.M. Черкасский, секретарь Бреверн и А П. Бестужев-Рюмин.

Вызванные и построенные у Зимнего дворца полки принесли присягу. Солдаты прикладывались сначала к Евангелию и кресту, потом подходили к праздничной чарке. Под приветственные крики «Виват», залпы салютов с бастионов Адмиралтейской и Петропавловской крепостей Елизавета торжественно и чинно проследовала в свою резиденцию.

28 ноября был издан второй манифест, в котором право дочери Петра I на российскую корону подкреплялось ссылкой на завещание Екатерины I Иван Антонович был объявлен незаконным государем, не имевшим «никакой уже ко всероссийскому престолу принадлежащей претензии, линии и права». Монеты с его изображением были изъяты из обращения, а множество листов с присягой на верность ему публично сожжены на площадях «при барабанном бое».


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:36:14 | Сообщение # 44
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ПЕРЕВОРОТ ЕКАТЕРИНЫ II
Россия. 1762 год

Со смертью императрицы Елизаветы Петровны в декабре 1761 года пресеклась династия Романовых Престол перешел к Карлу-Петру-Ульриху, успевшему за короткое правление дать начало новой династии – Романовых-Голш-тейн-Готторпов С именем голштинского принца, внука Петра Великого и Карла XII, связывалось множество надежд и беспокойств. В 1745 году великого князя женили на троюродной сестре – шестнадцатилетней принцессе Софии Августе Фредерике из мелкого княжества Ангальт-Цербст. После принятия православия принцессе дали имя Екатерины Алексеевны.

Переход трона к Петру III прошел спокойно – без попыток Екатерины этому противодействовать. По-видимому, свою роль сыграла беременность великой княгини – в апреле 1762 года у нее родился сын от Григория Орлова – будущий граф Алексей Бобрин-ский.

Уже через полгода после воцарения Петра общество было настроено против него. Духовенство выражало недовольство секуляризацией церковных земель, в результате по стране распространились слухи о пренебрежении царя основами православия, о том, как Петр III, громко смеясь, ходит по церкви во время службы, да и вообще собирается ввести в России лютеранство. Гвардия не одобряла планов императора отправить ее на войну с Данией. Промышленники выступали против запрета на покупку крепостных к заводам. Чиновников беспокоила непредсказуемость Петра. Да и дворянство, поначалу вознамерившееся отблагодарить его за Манифест о вольности сооружением золотой статуи императора, быстро поняло, что ничего хорошего от Петра ждать не приходится.

Национальные чувства русских людей оскорбляло подчеркнутое благоговение императора перед прусским королем, недавним противником России, потерпевшим от русской армии сокрушительное поражение. Петр демонстративно ходил в прусском военном мундире, носил на груди прусский орден, а на руке – перстень с миниатюрным портретом Фридриха и гордился тем, что король сделал его генерал-майором прусской армии.

Екатерине Алексеевне приходилось нелегко. Французский посланник Бре-тейль писал. «Положение императрицы самое отчаянное, ей выказывают полнейшее презрение. Император удвоил внимание к девице Воронцовой. Он назначил ее гофмейстериною Она живет при дворе и пользуется чрезвычайным почетом…»

Привязанность Петра к Елизавете Романовне Воронцовой была сильной и глубокой. Именно в этом и заключалась опасность для Екатерины. Фаворитку поддерживал влиятельный при дворе клан Воронцовых во главе с ее дядей – канцлером Михаилом Илларионовичем. В письме барону Остену в июне 1762 года сама Екатерина писала, что Воронцовы замыслили заточить ее в монастырь и посадить на престол рядом с Петром свою родственницу.

Друзья Екатерины предлагали ей, используя всеобщую ненависть к Петру, свергнуть его, заточить в каземат, чтобы самой править как самодержице или как регентше при малолетнем императоре Павле I. Тот же Бретейль сообщал: «Я полагаю, что императрица, смелость и горячность коей мне известны, решится рано или поздно на крайние меры. У нее есть друзья, которые стараются успокоить ее, но они решатся для нее на все, ежели она того потребует».

Среди наиболее активных заговорщиков – гвардейские офицеры во главе с пятью братьями Орловыми, шеф Измайловского полка, президент Академии наук граф К. Разумовский; воспитатель великого князя Павла, опытный дипломат Н. Панин и его брат генерал П. Панин, их племянница княгиня Е. Дашкова, родная сестра фаворитки Петра III M. Воронцова, и ряд других.

У каждого из них были свои резоны способствовать перевороту. Так, Николай Панин рассчитывал, что Екатерина станет лишь регентшей до совершеннолетия его воспитанника Павла. Братья Орловы надеялись, что возведение на трон Екатерины возвысит их, а может быть, даже приведет к ее браку с Григорием. Юная и романтически настроенная Дашкова просто сочувствовала обиженной и униженной мужем императрице, а Разумовский, как утверждала впоследствии сама Екатерина, был в нее слегка влюблен.

Вокруг Петра III быстро сгущалась атмосфера заговора, что ощущал даже его ближайший друг король Фридрих, настоятельно рекомендовавший ему принять меры безопасности Но Петр отвечал королю: «Если б русские хотели сделать зло, то могли бы уже давно его сделать, видя, что я не принимаю никаких предосторожностей. Могу вас уверить, что, когда умеешь обходиться с ними, то можно быть покойным на их счет».

План братьев Орловых заключался в том, чтобы по испытанному образцу петербургских дворцовых революций захватить императора в его покоях, объявить его низложенным и тем самым ограничить событие пределами императорского дворца. Этот план не был исполнен, поскольку Петр III неожиданно покинул Петербург и отправился в летнюю резиденцию Ораниенбаум на Финском заливе, примерно в 40 километрах от города. Из-за этого выступление против императора было перенесено из стен дворца в гвардейские казармы и на улицы Петербурга.

Срок переворота невольно определил сам Петр III, отдав гвардии приказ готовиться к выступлению в поход против Дании. Кроме того, приходилось считаться с возможностью ареста Екатерины и заключения ее в монастырь.

12 июня император отправился в Ораниенбаум, оставив жену и сына в столице. 17 июня Екатерина также покинула Петербург и прибыла в Петергоф, поручив Павла заботам воспитателя Николая Панина. 19 июня императрица посетила мужа в Ораниенбауме, где присутствовала на театральном представлении, во время которого Петр играл на скрипке. Затем она вернулась в Петергоф.

В ночь на 28 июня Екатерина была разбужена Алексеем Орловым, братом ее любовника, сообщившим, что необходимо действовать немедленно, поскольку арестован один из заговорщиков, гвардейский офицер Петр Пассек. Орлов произнес исторические слова: «Пора вставать, все готово, чтобы провозгласить вас1»

Чуть раньше Федор Орлов сообщил Кириллу Разумовскому, что брат Алексей собирается ехать за Екатериной в Петергоф, чтобы доставить ее в Измайловский полк, где много расположенных к императрице офицеров. Разумовский как президент Академии наук тут же распорядился привести академическую типографию в полную готовность, чтобы начать печатать манифест о восшествии на престол императрицы Екатерины II. Поскольку Екатерина не хотела довольствоваться ролью регентши при своем сыне, в манифесте, опережая события, говорилось, что ее верноподданные уже принесли ей клятву верности как «императрице и самодержице всея Руси».

Из Петергофа Екатерина помчалась в Петербург с такой скоростью, что по дороге пришлось менять загнанных лошадей. В столице ее встретил Григорий Орлов и доставил прямо в казармы Измайловского гвардейского полка.

У слободы Измайловского полка коляску окружили гвардейцы, оглушительно крича здравицы «матушке». Тут же священник привел солдат и офицеров к присяге, и во главе с графом Разумовским измайловцы двинулись вслед за коляской к казармам Семеновского полка. Вскоре к ним присоединились пре-ображенцы.

При выезде на Невский проспект императрицу приветствовала в полном составе Конная гвардия с развернутым знаменем Народ встречал ее радостными криками: кабатчикам было велено отпускать выпивку бесплатно. Город был охвачен всеобщим ликованием, и лишь несколько офицеров остались верны присяге Петру III. Они были арестованы, но с благополучным завершением переворота освобождены и по большей части продолжили службу новой государыне.

В 9 часов утра Екатерина в сопровождении группы офицеров прибыла в переполненный Казанский собор. Высшее руководство последовало примеру полкового клира, и под звон колоколов церковь благословила вновь провозглашенную императрицу как самодержицу Екатерину II. Затем собравшиеся в Зимнем дворце высшие сановники империи, члены Сената и Святейшего синода, придворные чины и генералы принесли присягу императрице.

Уже к 10 часам утра церемония восшествия Екатерины на престол завершилась. Тотчас же весть о смене правления и приказ о возвращении были посланы вдогон трех полков, уже выступивших в поход на Данию. Гонцов отправили также в Кронштадт, Ливонию и Померанию, где находились значительные воинские соединения, к помощи которых мог попытаться прибегнуть Петр.

Весьма вероятно, что многие подданные Екатерины, принося ей присягу, считали, что ее супруга нет в живых. «Повсюду уже распускали слух, будто император накануне вечером упал с лошади и ударился грудью об острый камень, после чего в ту же секунду скончался», – сообщал советник датского посольства Шумахер.

В объявленном манифесте о нем не было ни слова. Екатерина лишь заявила в весьма туманной формулировке, что «Мы были вынуждены, в конце концов, прибегнуть к Господу и его справедливости и, исполняя общее и нелицемерное желание всех подданных, взойти на Наш верховный русский императорский трон».

А чем же занимался в это время Петр III? Утром император прибыл в Петергоф, где намечалось праздновать его именины. Но Екатерины там не оказалось. Петр вернулся в Ораниенбаум и стал одного за другим направлять вельмож в Петербург выяснить, что происходит. Посланцы уезжали и не возвращались. Узнав о перевороте, большинство из них сразу же принесло присягу Екатерине. Лишь во второй половине дня Петр III узнал о перевороте в Петербурге. В его свите находились канцлер Воронцов, вице-канцлер Голицын, фельдмаршал Миних, прусский посланник барон фон дер Гольц.

Когда принялись обсуждать ответные меры, один из советников предложил императору немедленно отправляться в Петербург, выступить перед войсками и перед народом и настаивать на своих неоспоримых правах. Однако Петр III не решился на этот рискованный шаг.

Император направил указ в Кронштадт, чтобы немедленно прислали в Петергоф три тысячи солдат; такой же указ получили и негвардейские полки, стоявшие в столице, – Астраханский и Ингерманландский. Им он приказал срочно маршировать в Ораниенбаум. В случае успеха замысла Петра и его окружения поход Екатерины с веселыми гвардейцами мог бы закончиться не так триумфально.

Однако Петр упустил время, и когда он сел на галеру и подошел к кронштадтской гавани, вход в нее был уже перекрыт бонами, а караульный мичман Михаил Кожухов в ответ на приказ императора пропустить его в гавань прокричал, что теперь уже нет Петра III, а есть только Екатерина П. Это означало, что эмиссары Екатерины поспели в Кронштадт раньше, чем люди императора. Выход в открытое море также был перекрыт вооруженным кораблем.

После безуспешной попытки найти защиту в крепости Кронштадт Петр отказался даже от бегства через Лифляндию в Пруссию. В полуобморочном состоянии и, как передают, почти неспособный говорить, он возвратился в Ораниенбаум.

Между тем Екатерина во главе войск выступила из Петербурга, чтобы арестовать незадачливого супруга. С ней была значительная сила: три пехотных гвардейских полка, конногвардейцы, полк гусар и два полка инфантерии. Впрочем, опасаться серьезного сопротивления со стороны голштинцев не приходилось по причине их крайней малочисленности. «Была ясная летняя ночь, – писал один из первых биографов императрицы А. Г. Брикнер.»– Екатерина, верхом, в мужском платье, в мундире Преображенского полка, в шляпе, украшенной дубовыми ветвями, из-под которой распущены были длинные красивые волосы, выступила с войском из Петербурга, подле императрицы ехала княгиня Дашкова, также верхом и в мундире: зрелище странное, привлекательное, пленительное. Эта сцена напоминала забавы Екатерины во времена юношества, ее страсть к верховой езде, и в то же время здесь происходило чрезвычайно важное политическое действие: появление Екатерины в мужском костюме, среди такой обстановки, было решающим судьбу России торжеством над жалким противником, личность которого не имела значения, сан которого, однако, оставался опасным до совершенного устранения его».

Когда утром 29 июня войска подошли к Стрельне, Екатерина встретилась с вице-канцлером князем A.M. Голицыным. Он передал ей письмо от Петра III, в котором тот просил у жены прощения за обиды и обещал исправиться. Отвечать на него императрица не стала, а Голицын принес ей присягу и присоединился к свите.

В Петергофе посланник Петра передал императрице записку, в которой Петр обещал отказаться от престола в обмен на небольшую пенсию, голштинский трон и фрейлину Воронцову. В ответ Екатерина отправила своему супругу акт об отречении, который он должен был переписать и поставить свою подпись. Сановные фразы этого акта гласят: «За короткое время моего самодержавного правления я понял его тяжесть и груз, которые непосильны для меня. Этим я торжественно объявляю без ненависти и без принуждения не только Российской империи, но и всему миру, что я отказываюсь от правления Российской империей до конца моих дней. Пока я жив, я не хочу править Российской империей ни как самодержец, ни в какой-либо иной форме и никогда и ни с чьей помощью не буду этого добиваться. В этом я искренне и без лицемерия клянусь перед Богом и всем миром».

К обеду Григорий Орлов привез из Ораниенбаума в Петергоф собственноручное отречение поверженного и униженного Петра III. Сам император был арестован и доставлен в поместье Ропша под надзор Алексея Орлова, капитана Петра Пассека и князя Федора Барятинского Предполагалось, что пленник поживет там несколько дней, пока ему не приготовят покои в Шлиссельбурге.

Таким образом, переворот свершился, бедная немецкая принцесса София Августа Фредерика по прозвищу Фике превратилась в Ее Императорское Величество самодержицу Всероссийскую Екатерину Вторую! Екатерина ощущала в себе способности и желание править, ей казалось, что она сумеет прославить и себя и страну. «Счастье не так слепо, как его себе представляют, – скажет она позднее в своих „Записках“. – Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения».

Полки вернулись в столицу. Воскресенье 30 июня стало днем всеобщего ликования и пьянства Народ, а особенно чувствовавшие себя героями дня солдаты-гвардейцы не удовлетворились бесплатно выдававшейся с государственных складов водкой и разграбили несколько частных водочных лавок. Два года спустя императрице пришлось выплатить пострадавшим возмещение в размере 24 300 рублей.

Вскоре Екатерина II выпустила следующий манифест: «На седьмой день после того как Мы взошли на всероссийский престол, Мы получили известие, что бывший император Петр III… заболел тяжелыми коликами. Памятуя о Нашем христианском долге и о священных заповедях, которые предписывают Нам заботу о жизни ближних, Мы сразу же приказали послать ему все, что… необходимо для скорейшей врачебной помощи Но к Нашему величайшему горю и сердечной скорби вчера вечером Мы получили известие, что он по воле Высочайшего Господа усоп».

Современникам и в России, и за границей было тяжело поверить в правдивость этого рассказа Даже сын Екатерины, Павел считал, что она приказала убить его отца. После смерти императрицы он нашел в ее письменном столе сообщения Алексея Орлова, которые ее относительно оправдывают. Орлов писал 2 июля: «Матушка, милостивая государыня, здравствовать Вам мы все желаем несчетные годы. Мы теперь., благополучны Только наш очень занемог, и схватила его нечаянная колика, и я опасен, чтоб он сегодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил». И далее Орлов поясняет, в чем опасность выздоровления бывшего императора: «Первая опасность – для того, что он все вздор говорит, и нам это нисколько не весело. Другая опасность, что он действительно для нас всех опасен для того, что он иногда так отзывается, хотя в прежнее состояние быть».

Второе письмо Орлова датировано 6 июля. «Матушка, милосердная императрица1 Как мне объяснить, описать, что произошло. Ты не поверишь своему верному рабу, но я скажу правду, как перед Богом… Матушка! Я готов к смерти, но сам не знаю, как произошло несчастье. Матушка! Его больше нет в живых… Он заспорил за столом с князем Барятинским; мы не смогли их разнять, и вот его уже не стало… Имей милость ко мне и ради моего брата. Я света белого не хочу видеть Мы рассердили Тебя и навеки погубили наши души».

Чтобы опровергнуть сразу же возникшее подозрение в отравлении, Екатерина приказала вскрыть тело Петра, но «не нашли ни малейшего следа отравления».

Можно предположить, что недавно взошедшая на трон путем государственного переворота императрица прямо не требовала убить своего свергнутого супруга. Но ее окружение знало, что она «считала необходимым устранение Петра» (Бильбасов) Так что это убийство было для нее очень кстати, даже если она осознавала, что мировое общественное мнение будет подозревать ее в убийстве супруга Екатерина прилагала большие усилия, чтобы очиститься от этих подозрений, разыгрывала из себя не только глубоко удрученную, но и великодушную, и обратилась к своим «верным подданным» с «материнским словом», чтобы они «без неприязни простились с его прахом и посылали Господу благоговейные молитвы о спасении его души». Как ни странно, она выставила тело для всеобщего обозрения, хотя согласно многочисленным совпадающим свидетельствам лицо мертвого было совершенно черным, а шея до самых ушей закрыта шелковым шарфом Публично было объявлено, что бывший император скончался «от геморроидальных колик»

В погребении убитого Екатерина не участвовала Для широкой публики это обосновывалось опасностью для ее здоровья. Панин по всей форме просил Сенат, чтобы он «в своей заботе о Ее величестве покорнейшим образом предложил ей» не участвовать в похоронах Сенат одобрил предложение Панина, а императрица его исполнила.

Петр III был погребен в церкви Александро-Невской лавры без надгробья и без надписи Никто из участников инцидента в Ропше не был наказан, наоборот, по прошествии некоторого времени Екатерина явила свое «кроткое милосердие» Братья Орловы получили графское звание Лейтенант Алексей Орлов был назначен секунд-майором Преображенского гвардейского полка в чине генерал-майора и получил от своей милостивой императрицы в подарок 800 душ.

Екатерина достигла всего, чего желала, она обошла законного наследника – своего сына Павла – и без всяких законных оснований заняла престол.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:37:52 | Сообщение # 45
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ПЕРЕВОРОТ ГУСТАВА III
Швеция. 19 августа 1772 года

В истории Швеции XVIII века вряд ли найдется более загадочная и интересная фигура, чем Густав III, – «просвещенный деспот», поклонник Вольтера и Дидро.

Чтобы лучше представить себе значение его правления для Швеции, обратимся к ее истории в XVIII столетии Как известно, первые два десятилетия века пришлись на очень тяжелую для шведов Северную войну, в результате которой страна утратила положение великой европейской державы, а корона – с гибелью в 1718 году самодержца Карла XII – свою прежнюю власть В Швеции больше чем на полвека установился полуреспубликанский режим, нареченный «эрой свобод» Реальная власть оказалась в руках риксдага (че-тырехсословного парламента, куда, помимо дворянства, духовенства и бюргерства, входило и свободное крестьянство), вернее, у формируемого им правительства.

Постепенно в парламенте появились политические «партии», между которыми в 1760-х годах развернулась острая борьба. Первая – «шляпы» (по названию дворянского головного убора) – представляла ориентированную на Францию воинственную часть дворянства и привилегированного бюргерства столицы Вторая – в основном обуржуазившихся аристократов, склонявшихся к союзу с Россией и настроенных миролюбиво (отсюда ее насмешливое прозвище «колпаки»), а также провинциальных бюргеров. Радикальное крыло этой партии выступало за отмену дворянских привилегий «Придворная партия» стояла за укрепление власти короны, за восстановление абсолютизма Мягкий по характеру шведский король Адольф Фредрик, в отличие от своей честолюбивой супруги Луизы Ульрики, сестры короля Пруссии Фридриха Великого, не слишком жаждал реально властвовать, чего нельзя сказать о его даровитом сыне Густаве.

Первенец, согласно законам Шведского королевства, он был провозглашен наследником престола Густав получил основательное по тем временам образование Его учителями были видные шведские государственные деятели Карл Густав Тессин, а затем Карл Фредрик Шеффер Историю и географию ему преподавал Улоф Далин, один из основоположников шведской историографии Принц так хорошо овладел французским языком, что говорил и писал на нем лучше, чем по-шведски.

Довольно рано кронпринц стал приобщаться к бурной политической жизни в Швеции, входя «по должности» в некоторые высшие органы управления страной Интриги и склоки партийных группировок, различного рода пасквили, наводнившие страну в результате почти неограниченной свободы слова, и особенно продажность чиновников государственного аппарата и депутатов риксдага (все знали, что «шляпы» находились на содержании Франции, а «колпаки» – Дании и России) – все это склоняло Густава к намерению укрепить власть короны.

В 1766 году высшие политические интересы Швеции заставили принца Густава вступить в брак с датской принцессой Софией Магдаленой, с которой он был помолвлен с четырехлетнего возраста Уже рано выяснилось, что этот брак в личном плане оказался неудачным.

Осенью 1770 года принц под именем графа Готландского в сопровождении своего самого младшего брата Адольфа Фредрика и Шеффера отправился в путешествие по Европе, собираясь посетить и «столицу мира» – Париж Здесь он познакомился с блестящим двором Людовика XV, много времени провел в беседах с философами и писателями.

Но вечером 1 марта 1771 года, когда кронпринц слушал оперу в ложе графини д'Эгмон, ему доставили спешное сообщение, что его отец король Адольф Фредрик внезапно скончался от удара Теперь визит Густава приобретал совершенно иной смысл Советники Людовика XV усиленно внушали ему мысль о необходимости государственного переворота и обещали помощь.

Кронпринц и сам мечтал о сильной королевской власти. На руку реставраторским планам играла также идеология просвещенного абсолютизма, в то время весьма популярная в верхах общества и позволявшая, в нужном случае, прикрыть авторитетом Вольтера антиконституционные действия. Одновременный развал «дворянской демократии» в Польше бросал сильную тень и на режим сословного парламентаризма в Швеции, тем более что в обоих случаях парламентский строй активно поддерживался извне Россией На страже шведской конституции стояли тогдашние союзники России Пруссия, Дания и Англия (возобновившая дипломатические отношения со Швецией в 1764 году). Противников «режима свободы» окрыляла также начавшаяся в 1768 году большая русско-турецкая война, отвлекавшая от Балтики и Швеции внимание и силы великого соседа.

Смена царствующих особ влекла за собой созыв риксдага, собравшегося летом 1771 года. На первых порах король Густав III (и стоявший за ним французский посланник) ратовал лишь за примирение партий (так называемую композицию), за неизменность и своих прерогатив, и сословных привилегий; в этом его поддерживала дворянская элита. Однако водораздел на риксдаге вновь прошел между дворянством и податными сословиями Большинство дворян шло за «шляпами», большинство в трех податных сословиях – за «колпаками»; разночинцы требовали и добились пересмотра ограничения дворянских привилегий под видом новой редакции королевского обязательства (февраль 1772 года). Вслед за тем, в апреле 1772 года был обновлен состав риксрода, и канцлера «шляпу» (К Экеблада) вновь сменил «колпак» барон И. фон Дюбен.

Однако радикальное крыло этим не довольствовалось. В их клубах уже требовали двухпалатного парламента, дальнейшего ограничения власти короля, говорили о третьей, демократической партии.

Чем активнее выступали разночинцы, тем шире становился круг сторонников твердой, хотя и ограниченной королевской власти, гарантирующей незыблемость сословных привилегий и крупных состояний. В этих условиях юный король лавировал и втайне искал союзников, в первую очередь среди офицерства. Именно молодые военные составили ударную силу в том крыле партии «шляп» (так называемые фрондеры), которое не желало уступать «колпакам» —разночинцам.

Общее положение страны в 1772 году было тяжелым: катастрофический неурожай и голод среди беднейшей части населения, дороговизна, стесненное положение чиновников, офицеров, финансистов. Ощущалась усталость и апатия политического актива всех сословий, в особенности умеренного крыла обеих партий.

В мае 1772 года король принял план военного заговора, предложенный ему полковником-финляндцем Е. Спренгтпортеном, лидером фрондеров-«шляп». Ударной силой переворота должны были стать воинские части, в первую очередь гвардейские: экономией на военных расходах правительство «колпаков» восстановило против себя все офицерство. Деньги для переворота предоставляло французское правительство, которое делало ставку на восстановление абсолютной монархии в Щвеции.

19 августа 1772 года король Густав III, получив известие об успешном выступлении своих сторонников в Сконе (12 августа) и Финляндии (16 августа), поднял гарнизон столицы и арестовал членов государственного совета Созванный вслед за тем в королевском дворце риксдаг согласился на ликвидацию обеих партий и обновление состава риксрода, куда вошли и «шляпы» (большинство) и умеренные «колпаки». Новая форма правления была единодушно одобрена. Впрочем, на здание дворца, окруженное гвардией, были наставлены заряженные пушки. В последний момент успеху Густава III способствовали устрашающие известия о разделе Речи Посполитой ее соседями. Искусная пропаганда позволила представить переворот в глазах шведского и западноевропейского общественного мнения как антиаристократическую, антиолигархическую «революцию», чему поверил даже Вольтер. «Эра свобод» закончилась.

Однако Густав III не решился на немедленное и полное восстановление абсолютизма. Швеция номинально осталась конституционной монархией, но с сильной королевской властью. Согласно «форме правления» 1772 года король делил законодательную власть с риксдагом; в единоличную королевскую компетенцию, правда, входило текущее законодательство в экономической и административной областях. Большая часть выборных органов риксдага, начиная с секретного комитета, была упразднена. В случае разногласий между сословиями в риксдаге исход голосования решала воля короля; ему же принадлежало право созыва риксдага в угодные сроки.

Риксрод снова стал совещательным органом. Большинство вопросов текущей политики, в особенности внешней, король мог решать, не считаясь с государственным советом, который также созывался им по своему усмотрению. Только объявлять наступательную войну и выезжать за границу король не мог без согласия риксрода.

Риксдаг терял всякий контроль над деятельностью совета. За риксдагом были оставлены, однако, утверждение новых законов и налогов, контроль над Банком сословий и право вето в случае наступательной войны. Налоги, впрочем, риксдаг 1772 года вотировал на неопределенный срок. Все конституционные акты 1680–1772 годов были отменены.

Абсолютизм Густава III был, таким образом, прикрытым и неполным. Искусный оратор и демагог, король маскировал свои действия «просветительской» фразеологией и под шум нападок на «суверенитет» (самодержавие) и на «аристократию» – имелось в виду всесилье высших чиновников в «эру свобод» – фактически укрепил пошатнувшееся было положение дворянства.

Помещичьи крестьяне, принявшие было за чистую монету выпады Густава III против аристократии и повезшие королю жалобы на господ, были быстро призваны к порядку Наиболее крупные волнения крестьян на юге, в Сконе и Халланде, были подавлены силой. Покупка коронной земли крестьянами была вновь запрещена вместе с важным правом домашнего винокурения, однако покупка дворянской земли недворянами при Густаве III неуклонно продолжалась, и двери Рыцарского дома были отворены королем для десятков новоиспеченных дворян из числа его сторонников.

Неожиданный для иностранных послов переворот Густава III облегчался благоприятной для него международной обстановкой. Дания была ослаблена недавним свержением диктатора И.Ф. Струэнзе. Царское правительство – главный ревнитель шведских конституционных порядков – было поглощено только что происшедшим «разделом Польши» и мирными переговорами с Турцией. Правительство Екатерины II, однако, лишь временно примирилось со своей неудачей в Швеции: в 1773 году к новому русско-датскому союзному договору была приложена секретная статья о том, что обе державы обязуются при первом удобном случае силой восстановить в Швеции конституцию 1720 года. Главной внешней опорой Густава III оставалась Франция Король, со своей стороны, старался не раздражать соседей и в 70-х годах всячески подчеркивал свое миролюбие, главное внимание короля было поглощено внутренними проблемами страны.

В голове Густава III странным образом уживались идеи старших французских просветителей с крайним сословным чванством, за его столом приглашенные лица рассаживались по степени «голубизны» крови, он восстановил публичное одевание короля и прочие детали этикета Людовика XIV, уже казавшиеся смешными…


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:39:01 | Сообщение # 46
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


УБИЙСТВО ГУСТАВА III
Швеция. Март 1792 года

В годы правления Густава III был проведен целый ряд реформ в экономике и общественном устройстве Швеции. Именно тогда, при Густаве III, была установлена государственная монополия на производство и продажу спиртных напитков, существующая в Швеции до сих пор. Были запрещены пытки и смягчено уголовное законодательство. В это же время страна стала более веротерпимой.

«Густавианская эпоха» – блестящая пора в истории шведской культуры. В 1786 году Густавом III была основана знаменитая Шведская академия, та самая, которая в нашем столетии присуждает Нобелевские премии по литературе. Король покровительствовал писателям и поэтам. С детских лет Густав III был театралом, играл в любительских представлениях при дворе, а впоследствии писал пьесы и либретто для опер, ставил спектакли, набрасывал эскизы декораций и костюмов Созданный Густавом III в загородном дворце Дрот-тнингхолм летний театр действует до сих пор. В 1773 году в Стокгольме открылась Королевская опера, а в 1788-м – Королевский шведский драматический театр.

Однако политический режим в Швеции стал довольно жестким. Необычные для Европы того времени широкие гражданские свободы, в том числе и свобода печати, существовавшие в Швеции в 1760-х годах, были после переворота урезаны. Густав III создал и тайную полицию.

На первых порах, в 1770-е годы, Густаву еще удавалось преодолевать серьезные экономические трудности страны. Во многом этому содействовало введение новой денежной системы, основанной на серебряном риксдалере. Однако в 1780-е годы, к концу которых король в значительной степени потерял доверие дворянства, временную поддержку оказывали лишь иностранные субсидии, главным образом французские.

В 1789 году при поддержке податных сословий Густав III силой заставил созванный в Стокгольме риксдаг принять новый конституционный документ, так называемый «Акт единения и безопасности», дававший королю почти неограниченную власть, опираясь на которую Густав III продолжал искать выход из сложного экономического положения. В 1791 году он обратился к Екатерине II с предложением организовать контрреволюционную интервенцию во Францию, интриговал в Польше, обдумывал планы захвата Норвегии. Заключенный в октябре 1791 года русско-шведский союзный договор ничего не говорил о походе против Франции, но субсидии Швеция все же получила.

Однако этих денег не хватало. Нужны были глубокие преобразования, чтобы преодолеть финансовый кризис, и именно для этого Густав пошел на созыв риксдага, который, во избежание возможных эксцессов, был проведен далеко от столицы, в провинциальном городе Евле Внешне даже казалось, что Густав III достиг наконец сплочения нации Но дальнейшие события показали обратное.

Вечером в пятницу 16 марта 1792 года к зданию Оперы беспрерывно подъезжали сани, откуда выпархивали коломбины и одалиски, ловко выпрыгивали халифы и флибустьеры. Вся молодежь Стокгольма стремилась попасть на бал-маскарад, где, в отличие от официальных балов, могли присутствовать и дворяне и разночинцы.

К одиннадцати часам приехал из драматического театра король. В одном из залов Оперы монарха ждал накрытый ужин, который он намеревался провести в небольшой компании своих фаворитов: гофшталмейстера Ханса Хенрика фон Эссена, нескольких молодых камер-юнкеров и офицеров. На сей раз отсутствовал один из самых близких Густаву III людей – Густав Мориц Армфельт, приглашенный на этот вечер к датскому послу.

Когда трапеза его величества подходила к концу, паж подал ему запечатанное письмо, где анонимно сообщалось, что на короля готовится покушение. На все заклинания отменить бал-маскарад, не спускаться в зал к танцующим или, по крайней мере, надеть панцирь под одежду и выйти в окружении стражи Густав III ответил отказом Он и раньше получал подобные предупреждения, но больше всего на свете не хотел показаться трусливым. Однажды он сказал: «Если я испугаюсь, то смогу ли править?» А потому, завершив ужин, король отправился выбирать себе маскарадный костюм.

Он набросил на плечи венецианский плащ из черной тафты, причем столь небрежно, что из-под него виднелся большой крест ордена Серафимов, имевшийся только у членов королевской фамилии, надел черную шляпу с белыми перьями, к которой была пришита белая маска из ткани, закрывавшая лицо, и в сопровождении Эссена и дежурного капитана спустился в зал.

Приближалась полночь Бал был в самом разгаре Народу собралось так много, что королю и его окружению приходилось протискиваться через толпу. Внезапно позади Густава III возникла фигура, одетая в маску и черное домино. Неизвестный выхватил пистолет и, присев, прицелился королю в спину А он в это время резко повернулся влево. Рука преступника дрогнула, раздался выстрел, и весь заряд попал королю чуть выше бедра. Он вскрикнул по-французски: «Я ранен» и судорожно схватил Эссена за плечо. Растерявшийся гофшталмей-стер помог монарху добраться до каменной скамейки у стены.

Как ни странно, паники не возникло. Музыка играла так громко, что далеко не все слышали выстрел, а некоторые приняли его за хлопушку. Тем не менее охране удалось быстро перекрыть все выходы.

Раненого короля перевезли во дворец, где его осмотрели лейб-медики, попытавшиеся извлечь пулю из раны. Оказалось, что заряд злоумышленника состоял еще и из дроби и даже ржавых обойных гвоздиков. По свидетельству очевидцев, во время переезда, зондирования раны и операции монарх держался достойно.

Сначала серьезных опасений ранение врачам не внушало. Целую неделю после покушения Густав III чувствовал себя относительно неплохо. Но в воскресенье 26 марта его состояние резко ухудшилось. К обострившимся болям в ране добавилась простуда – видимо, в спальне было очень холодно. Короля терзал мучительный кашель. Агония началась в ночь на 28-е Кашель прекратился, началось сильное нагноение раны. Старый врач короля, осмотрев больного, в конце концов рекомендовал ему позвать брата и помириться с ним. Ведь по Стокгольму пошли слухи, что герцог Карл, не приехавший на тот злополучный бал, причастен к покушению.,

Густав III понял, что ему предстоит. Он тут же вызвал к себе преданного статс-секретаря Элиса Шредерхейма и велел составить дополнение к основному завещанию: власть в Швеции должна до совершеннолетия наследного принца Густава Адольфа, которому шел тогда четырнадцатый год, перейти в руки не только герцога Карла, но и правительства опекунов, куда король вводил своих ближайших фаворитов – Таубе и Армфельта. Первого он назначал министром иностранных дел, а второго – генерал-губернатором Стокгольма. Фактически в их руки передавалась почти вся полнота власти. Через несколько часов король скончался.

Герцог Карл действовал быстро и решительно. На созванном вскоре заседании временного правительства верховный судья Вахтмейстер заявил, что дополнение к завещанию не имеет юридической силы, так как по законам Швеции его должны были скрепить два свидетеля, а на нем только подписи короля и статс-секретаря. Таким образом, власть в королевстве переходила к герцогу Карлу.

Как позже выяснилось, исполнителем убийства стал отставной гвардейский капитан Якоб Юхан Анкарстрем, жизнь которого сложилась весьма неудачно. А направлял руку убийцы генерал Пеклин, в «эру свобод» влиятельный деятель риксдага, а затем один из руководителей оппозиции. Заговорщики надеялись, что покушение послужит сигналом к восстанию, которое приведет к ограничению монархии и установлению более либерального режима.

Первым актом регента явилось распоряжение о суде над убийцами его брата. Преследования привели к большому количеству арестов. Но вскоре большинство захваченных было отпущено. Только Анкарстрем и некоторые из активных участников заговора предстали перед судом. Убийца приговорен был к смерти и казнен; остальные подверглись лишь незначительным наказаниям. Эта мягкость приписана была влиянию одного человека, который играл преобладающую роль в Швеции в течение последующих лет, а именно Рейтер-хольму. Последний был личным другом герцога Седерманландского. При Густаве III ему поручали лишь не особенно важные административные обязанности. Умный, тщеславный, увлеченный либеральными идеями, заимствованными у Руссо, он получил огромное влияние на ограниченный ум регента и в сущности являлся истинным правителем страны. Так как он был из числа ожесточенных врагов покойного короля, которому он не мог простить заключения в тюрьму своего брата во время переворота 1772 года, то он начал устранять от власти сторонников Густава III, которые с этого момента стали оппозиционной партией и искали поддержки за границей, особенно у России.

Вокруг этого события сложилось много легенд, одна из которых прямо связывала его с деятельностью французских якобинцев, – в ту пору открыто говорили о том, что они собираются уничтожать коронованных особ. При петербургском дворе, как вспоминал секретарь Екатерины II A.M. Грибовский, «распространился слух, что французские демагоги рассылали подобных себе злодеев для покушения на жизнь государей». Передавали, будто мэр Парижа Петион держал пари, что к 1 июня того же 1792 года Екатерины II уже не будет в живых. Однако никаких подтверждений причастности якобинцев к покушению на Густава III не было найдено ни тогда, ни после. Кроме того, герцог Карл и его окружение, придя к власти, постарались скрыть подлинные факты, из-за чего возникла версия о том, что покушение готовила небольшая группа аристократов. Лишь в 50-х годах нашего столетия шведский историк Андерс Ларссон, тщательно изучив ставшее доступным для исследователей многотомное уголовное дело об убийстве Густава III, сумел показать, сколь разветвленным и глубоким был заговор против короля.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:40:25 | Сообщение # 47
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ПЕРЕВОРОТ 9 ТЕРМИДОРА
Франция. 27 июля 1794 года

Весной и летом 1794 года у лидера якобинцев Робеспьера, установившего во Франции режим террора, положение было не из легких. Крестьяне были недовольны реквизицией продовольствия, рабочие – установленным максимумом заработной платы; собственники возмущались правительственной регламентацией, законами против скупщиков и спекулянтов.

Уже в апреле – мае 1794 года в Конвенте сложилась антиробеспьеристская оппозиция, ядром которой являлись рьяные террористы, чувствовавшие нависшую над ними угрозу, – Фуше и Каррье, и в особенности те из них, кто совершил должностные преступления, – Тальен, Баррас, Фрерон… Их ближайшее окружение составляли: грубый Бурдон от Уазы, беспощадный и предприимчивый Мерлен из Тионвиля, коварный Лежандр, крупный спекулянт Ровер, вероломный Лекуэнтр Эти люди не рисковали открыто выступать против Робеспьера, получившего прозвище «Неподкупный». Они действовали скрытно, убеждая в личных беседах депутатов, что Робеспьер стремится гильотинировать весь Конвент и установить свою «диктатуру». И этой клевете на Робеспьера верили все, чья репутация была в той или иной степени запятнана, а таких в Конвенте насчитывалось немало.

Раскол произошел и в правительственных комитетах. Против «триумвирата» Робеспьер – Сен-Жюст – Кутон, контролирующего Комитет общественного спасения, все чаще выступали деятели правого крыла Горы <«Гора» – революционно-демократическая группировка в Конвенте, в отличие от «Равнины». Названы по их месту в зале Конвента. Первые занимали верхние скамьи, вторые – нижние.> – Карно, Робер Ленде, Приер из Кот-д'Ор, могущественный финансист Конвента Кам-бон, и представители якобинской «левой» – Колло д'Эрбуа, Билло-Варен, Ва-дье, Амар. И те, и другие обвиняли Робеспьера в стремлении к «диктатуре». Вступив в спор вскоре после казни Дантона на одном из заседаний Комитета общественного спасения с Робеспьером и Сен-Жюстом, Карно бросил им в лицо: «Вы – смешные диктаторы». Билло-Варен также имел в виду Робеспьера, когда говорил 1 флореаля (20 апреля) в Конвенте: «Каждый народ, дорожащий своей свободой, должен остерегаться самих добродетелей тех людей, которые занимают высокие посты… Лукавый Перикл пользовался цветами, которыми украшал его народ, чтобы прикрыть цепи, которые он ковал афинянам».

В этой атмосфере ожесточения, подозрительности, страха, сложившейся тогда в Конвенте и в правительственных комитетах, был принят декрет Куто-на от 22 прериаля. Закон отличался крайней суровостью. За преступления, подлежащие ведению Революционного трибунала, назначалась только смертная казнь. Количество присяжных сокращалось, институт защитников упразднялся Отменялся предварительный допрос подсудимых. Суду предоставлялось право не вызывать свидетелей. Мерилом для вынесения приговора считалась «..совесть судей, руководствующаяся любовью к отечеству».

Декретом от 5 апреля 1793 года было установлено, что членов Конвента можно предавать суду Революционного трибунала лишь по обвинительному акту самого Конвента. И этот порядок строго соблюдался. В законе 22 прериаля такой статьи не было, что больше всего обеспокоило антиробеспьеристскую оппозицию.

В Конвенте произошла ожесточенная перепалка. Депутат Рюан потребовал отсрочки принятия декрета, заявляя, что в противном случае он застрелится. Робеспьер выступал дважды и добился немедленного вотирования декрета. Однако на заседании 23 прериаля, на котором члены Комитета общественного спасения не присутствовали, Бурдон от Уазы все же настоял на принятии дополнительной статьи к декрету, подтверждавшей исключительное право Конвента предавать суду Революционного трибунала своих членов.

В этот же день, 23 прериаля, на заседании Комитета общественного спасения Билло-Варен обвинил Робеспьера в желании гильотинировать весь Конвент, а затем в запальчивости воскликнул: «Я знаю, кто ты? Ты – контрреволюционер!».

На заседании Конвента 24 прериаля Робеспьер и Кутон обвинили Бурдона от Уазы и его друзей в интригах, угрожающих отечеству, и добились отмены дополнительной статьи к декрету, принятой накануне Грозный декрет от 22 прериаля вошел в силу в той редакции, в какой он был предложен Кутоном.

С начала июля 1794 года Робеспьер перестал посещать заседания Комитета общественного спасения – из-за сильных разногласий с его большинством. Это лишь укрепило позиции его противников. «Он дал нам время договориться о том, как свалить его», – заявил впоследствии Билло-Варен.

С принятием декрета от 22 прериаля началась самая неприглядная страница в истории якобинского терроризма. Число казней резко возросло, а сами они приняли совершенно хаотичный характер.

В конце концов и Робеспьер, который был главным идейным вдохновителем терроризма, понял, что те, кто должен был бояться террора, сумели использовать его в своих целях они злорадно потирали руки, наблюдая усиление террора, так как надеялись, что гнев его жертв и негодование народа вскоре обрушатся на самого Робеспьера. Неподкупный стал осуждать разгул террора, но было уже поздно. Терроризм незаметно из чрезвычайной меры перерос в повседневную практику, превратившись в инструмент расправы с неугодными лицами, способ грабежа, личного обогащения и всяческих злоупотреблений.

4—5 термидора (22–23 июля) на совместном заседании правительственных комитетов была предпринята последняя попытка примирения. Одному из организаторов побед революционной армии над интервентами, стороннику Робеспьера, Сен-Жюсту предложили сделать в Конвенте доклад об общем положении республики.

Предваряя доклад Сен-Жюста, Робеспьер выступил 8 термидора (26 июля) в Конвенте с большой речью, в которой бросил вызов всем своим врагам как справа, так и слева. Неподкупный утверждал, что против свободы создан заговор, что своей силой этот заговор обязан преступной коалиции, интригующей в самом Конвенте, что эта коалиция имеет сообщников в Комитете общей безопасности и во всех бюро этого комитета, где они господствуют… что в этот заговор входят и члены Комитета общественного спасения, что созданная таким образом коалиция стремится погубить патриотов и родину.

В заключение Робеспьер потребовал: «Наказать изменников, обновить все бюро Комитета общей безопасности, очистить этот комитет и подчинить его Комитету общественного спасения, очистить и самый Комитет общественного спасения, установить единство правительства под верховной властью Национального конвента. сокрушить все клики и воздвигнуть на их развалинах мощь справедливости и свободы».

Робеспьеру предложили назвать депутатов, которым он не доверял. Он отказался. То, что Робеспьер не назвал имена руководителей заговора, было его врагам как раз на руку. Расплывчатость угроз вождя якобинцев объединяла против него значительное количество депутатов, опасавшихся за свою жизнь, и способствовала созданию против него сильного большинства.

Впрочем, некоторые имена были все же названы Робеспьер резко обрушился на Камбона, заявляя, что его финансовая политика выгодна лишь богатым и имеет целью «разорить и привести в отчаяние бедных, умножить число недовольных». Столь же резко критиковался и Фуше как защитник «атеизма».

Авторитет Робеспьера был еще велик. Конвент встретил его речь громом аплодисментов. Заговорщики в первый момент растерялись. Лоран Лекуэнтр, который еще 24 мая, на интимном ужине, в присутствии девяти депутатов Конвента, призвал прикончить Робеспьера ударом кинжала, внес теперь льстивое предложение напечатать его речь. Но запротестовал Бурдон от Уазы, потребовавший передать эту речь на предварительное рассмотрение комитетов. На Бурдона резко обрушился Кутон, которому удалось добиться решения Конвента о том, что речь Робеспьера будет не только напечатана, но и разослана по коммунам республики. И тут поднялся Камбон, которому уже нечего было терять. «Пора сказать всю правду, – заявил он. – Один человек парализовал волю всего Национального конвента; это человек, который только что произнес здесь речь, – это Робеспьер». Камбон полностью отверг обвинения Неподкупного в адрес комитетов и заключил, что опасаться нужно властолюбивых замыслов его самого. Депутата поддержали Билло-Варен, Амар и многие другие. Принятое решение напечатать речь Робеспьера и разослать ее по коммунам было отменено.

Битву в Конвенте Робеспьер проиграл. Если Неподкупный хотел продолжить борьбу, он должен был теперь вынести ее за стены Конвента, обратиться к парижским секциям, к народу.

Вечером 8 термидора Робеспьер пришел в Якобинский клуб, где вновь зачитал свою речь. Ему горячо аплодировали. Колло д'Эрбуа и Билло-Варен, пытавшиеся возражать Неподкупному, были изгнаны из зала. Однако никакого плана действий якобинцы не наметили. Робеспьер был печален. В конце своего выступления он сказал: «Эта речь, которую вы выслушали, – мое предсмертное завещание; сегодня я видел смерть – заговор злодеев так силен, что я не надеюсь ее избегнуть Я умру без сожаления; у вас останется память обо мне; она будет вам дорога, и вы ее сумеете защитить». После выступления Робеспьер вернулся домой и сразу лег спать.

А заговорщики тем временем занимались разработкой своего плана. Таль-ен, Баррас, Фуше, Бурдон от Уазы и другие до поздней ночи вели переговоры с депутатами Равнины, убеждая их голосовать завтра против Робеспьера. И Равнина пообещала им свою поддержку. Во всех деталях была разработана тактика обструкции, которой рассчитывали сорвать доклад Сен-Жюста. Приняли меры и на тот случай, если бы Робеспьер все же рискнул обратиться за поддержкой к Парижской коммуне. Еще ранее по распоряжению Карно из Парижа были выведены некоторые части артиллерии Национальной гвардии, которые не внушали заговорщикам доверия.

Вечером 8 термидора, когда Робеспьеру аплодировали в Якобинском клубе, решением Комитета общественного спасения было упразднено главное командование Национальной гвардии Парижа, доверенное Анрио. Отныне функции командующего должны были поочередно исполнять начальники легионов.

9 термидора (27 июля), ровно в полдень, на трибуну Конвента поднялся Сен-Жюст, чтобы сделать порученный ему правительственными комитетами доклад. В отличие от Робеспьера он собирался сделать шаг к примирению с Конвентом. Но ему не дали говорить. Тальен и Билло-Варен прервали его с первых же слов. Оба кричали, что Конвент не хочет больше терпеть «новых тиранов». Началась заранее намеченная обструкция. Раздавались возгласы:
«Да погибнут тираны!» Робеспьер пытался пройти к трибуне. Но его встретили криками: «Долой тирана!»

Председательствовавший в начале заседания Колло д'Эрбуа предоставил слово Тальену, который стал громить «нового Катилину», «новых Верресов». Робеспьер продолжал требовать слова. Он охрип от крика, закашлялся, и тогда Гарнье крикнул ему: «Тебя душит кровь Дантона!» «Значит, вы мстите мне за Дантона!» – ответил Робеспьер. – Последний раз, председатель убийц, я прошу у тебя слова!» – обратился он к Тюрио, сменившего Колло д'Эрбуа. Но выступить ему не дали.

Был принят декрет об аресте Анрио и председателя Революционного трибунала Дюма. Затем среди страшного шума депутат Луше потребовал голосовать обвинительный декрет и против Робеспьера Зал на минуту оцепенел, а затем разразился громкими аплодисментами.

Декрет об аресте Неподкупного прошел единогласно. Робеспьер-младший потребовал, чтобы и его арестовали вместе с братом «Я разделял его доблести, я хочу разделить и его судьбу», – сказал он. Аналогичное заявление сделал и Леба. Конвент декретировал и эти аресты, как и аресты Сен-Жюста и Кутона. «Республика погибла! Настало царство разбойников!» – воскликнул Робеспьер. Публика на трибунах толпами устремилась к выходу. Не было еще и двух часов дня.

Узнав о том, что произошло в Конвенте, робеспьеристское руководство Коммуны пыталось поднять парижские секции на защиту Неподкупного и других арестованных депутатов. Около трех часов дня мэр Парижа Флерио-Леско и национальный агент Коммуны Пейан предложили находившимся в ратуше членам Главного совета отправиться в свои секции и объявить тревогу. Анрио разослал шести начальникам легионов приказ немедленно выслать к ратуше по 400 человек с оружием в руках. Всем ротам канониров также было приказано прибыть на Гревскую площадь с орудиями.

Затем, в порыве безумной отваги, в сопровождении всего лишь нескольких конных жандармов, Анрио бросился спасать Робеспьера. Арестованных к этому времени перепроводили в здание, где располагался Комитет общественной безопасности. Расталкивая толпу, Анрио во главе своих жандармов прорвался к парадному подъезду Комитета. Он выбил дверь и тут же был повален, связан и отдан под охрану… сопровождавших его жандармов.

Комитет общественного спасения принял постановление, запрещавшее начальникам легионов выполнять приказы Анрио. Четыре начальника легионов сразу же перешли на сторону Конвента. Функции командующего Национальной гвардией Парижа комитет возложил на начальника 1-го легиона Фоконье.

Но и сторонники Робеспьера не дремали. Около половины шестого вечера собрался Главный совет Коммуны. Единодушно было принято воззвание к населению Парижа, изобличавшее «изменников», которые «диктуют законы Конвенту» и преследуют Робеспьера. Воззвание заканчивалось призывом: «Восстань, народ, не дадим погибнуть завоеваниям 10 августа и 31 мая! Низвергнем в могилу всех изменников!»

Главный совет Коммуны предписал всем установленным властям Парижа немедленно явиться в ратушу и принести присягу на верность народу. Исполнять приказы объединенных Комитетов общественного спасения и общей безопасности запрещалось.

Однако население Парижа не поднялось на защиту Робеспьера. В богатых кварталах, например, откровенно радовались аресту «тирана» Резко активизировались «умеренные», наводнившие в ночь на 10 термидора собрания секций в западных кварталах и во многом определившие их решения. Из 48 секций только 16 послали к ратуше, на Гревскую площадь, отряды Национальной гвардии.

Несмотря на это военное превосходство было по-прежнему на стороне Коммуны. К семи часам вечера более трех тысяч вооруженных национальных гвардейцев собрались на Гревской площади. К десяти часам вечера в распоряжении Коммуны было 17 рот канониров из 30 рот, размещенных в столице, и 32 орудия. Конвент располагал в это время лишь одной ротой охраны. Однако руководители Коммуны никак не решались предпринять наступление на Конвент.

Около восьми часов вечера вице-председатель Революционного трибунала Кофиналь во главе сильной колонны, с пушками, совершил лихой налет на помещение Комитета общественной безопасности в Тюильри и освободил томившегося там Анрио. Конвент был в панике. Председательствовавший Колло д'Эрбуа обратился к депутатам: «Граждане, наступил момент умереть на нашем посту». Однако умирать на своем посту никто не желал На какой-то момент положение Конвента казалось совершенно безнадежным.

Передав Анрио часть своего отряда, Кофиналь поспешил в ратушу. Анрио же направился в Тюильри, намереваясь закрыть главный зал и выставить пикет. Но когда он узнал, что члены Конвента собрались и заседание продолжается, неожиданно приказал своим людям также повернуть к ратуше освобождать арестованных депутатов. Более удобного случая для взятия Конвента уже не представилось и представиться не могло.

Робеспьер был доставлен в полицейское управление, где просидел несколько часов, пока поздно вечером его не освободил Кофиналь и чуть ли не силой заставил пойти в ратушу. Туда прибыли освобожденные из тюрем Сен-Жюст, Леба, Робеспьер-младший и Кутон.

Если бы эти люди просто вышли на Гревскую площадь, стали бы во главе толпившихся там пехотинцев и канониров с их 32 пушками и пошли на Конвент, они, бесспорно, имели бы шансы на успех. Но Робеспьер не мог решиться на такой смелый и явно «незаконный» шаг. Созданный Коммуной Исполнительный комитет для руководства восстанием бездействовал. Робеспьера долго и безуспешно уговаривали подписать воззвание к армии.

Тем временем на улицах, прилегавших к ратуше, стали появляться в сопровождении факельщиков эмиссары Конвента. Переходя от перекрестка к перекрестку, они громко читали последний декрет Конвента:
«Национальный Конвент, заслушав доклады своих Комитетов, запрещает запирать городские ворота и созывать секции без соответствующего разрешения Правительственных Комитетов.

Он объявляет вне закона всех административных лиц, которые будут отдавать вооруженным силам приказы к выступлению против Национального Конвента или потворствовать неисполнению его декретов.

Он объявляет также вне закона лиц, которые, находясь под действием декрета об аресте, сопротивляются закону или уклоняются от его исполнения».

Улицы Парижа, недавно переполненные, быстро опустели. Запоздавшие стремились поскорее добраться до своих квартир. Толпы патриотов на подступах к Гревской площади заметно редели. Многие бросали оружие. Национальные гвардейцы, многие часы простоявшие на Гревской площади, ждали приказаний от Робеспьера Но так и не дождались когда хлынул проливной дождь, они стали расходиться.

Но если Коммуна так и не решилась начать бой, то Конвент поздно вечером объявил вне закона Робеспьера и других освобожденных из тюрем депутатов, а также Коммуну Парижа. Командовать подавлением «мятежа» Коммуны было поручено Баррасу.

Вскоре последние защитники Коммуны покинули Гревскую площадь, а на площадь Карусель защищать Конвент шли все новые и новые части Национальной гвардии, причем не только из буржуазных, но и из плебейских по своему составу секций. После двух часов ночи на Гревскую площадь вступили две колонны национальных гвардейцев, верных Конвенту.

Особенно важная роль выпала на долю депутата Леонара Бурдона, который сумел убедить военный отряд секции Гравилье (значительная часть руководства этой секции, на территории которой проживал бедный люд, высказалась за Коммуну), что Робеспьер собирается уничтожить Республику и жениться на дочери казненного короля. «Доказательства» этого, разумеется, никогда не были представлены.

По дороге к зданию ратуши в колонну секции Гравилье влился отряд жандармов, принадлежавший к охране Тампля.

Жандармы проникли в ратушу благодаря предательству адъютанта командующего парижской национальной гвардией Иоганна Вильгельма Улрика, выдавшего им пароль.

А в это время Кутон продолжал уговаривать Робеспьера подписать воззвание к армии. «От чьего имени?» – упорствовал Робеспьер. «Конечно, от имени Конвента. Разве не мы составляем его? Остальные – шайка мятежников», – отвечал Кутон. «По моему мнению, – возразил Робеспьер, – следует написать: от имени французского народа». Он взялся за перо, но успел написать только две первые буквы своего имени, как в комнату ворвались жандармы.

Раздались выстрелы. Историки спорят, было ли ранение Робеспьера в челюсть результатом попытки самоубийства или выстрела, произведенного жандармом Меда, а может, еще кем-то из отряда. Если была попытка самоубийства, Робеспьер направил бы взятое в рот дуло не горизонтально, а вертикально. Существует маска, как будто бы снятая с Робеспьера. Она демонстрирует, что наряду со следом пули, выпущенной в подбородок, о которой говорил Меда, заметно и повреждение слева от нижней челюсти – результат выстрела, произведенного сзади…

Неподкупный упал, обливаясь кровью. Робеспьер-младший выбросился из окна и сломал себе ребра. Его унесли еле живого. Леба застрелился. Сен-Жюст и Дюма сдались без сопротивления. Анрио арестовали позднее во дворе ратуши. Схвачен был и раненный в голову Кутон.

Этой же ночью был разогнан Якобинский клуб, члены которого также не оказали сопротивления Правда, уже 11 термидора он возобновил свои заседания.

10 термидора (28 июля) была упразднена Коммуна Парижа. Фрерон предложил даже разрушить и смести с лица земли здание Парижской ратуши, с чем Конвент, однако, не согласился. В этот же день Робеспьера и других арестованных в Коммуне, всего 22 человека, препроводили в Революционный трибунал, где ограничились удостоверением их личности Вечером их гильотинировали.

11 термидора казнили еще 71 человека, главным образом членов Парижской коммуны.

Для современников падение Робеспьера явилось полной неожиданностью. Во многих местах Франции не хотели верить известиям о казни Робеспьера и даже пытались арестовывать тех, кто приносил эти известия. Крайнее изумление вызвали эти события и при европейских дворах, где после последних побед французских армий стали относиться к Робеспьеру с известным уважением.

Но затем, как это часто бывает, в Конвент хлынул поток адресов с выражением благодарности и поздравлениями по случаю избавления «от тирании Робеспьера». На могиле Неподкупного появилась эпитафия: «Прохожий, кто бы ты ни был, не печалься над моей судьбой. Ты был бы мертв, когда бы я был живой».


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:45:49 | Сообщение # 48
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


«ЗАГОВОР ВО ИМЯ РАВЕНСТВА»
Франция. 1795 год

В 1795 году во Франции был установлен режим Директории. Поиск политического равновесия привел к созданию двухпалатного законодательного органа – Совета пятисот и Совета старейшин. Они сформировали новое правительство – Директорию (в составе пяти директоров), в ведении которой находились министерства.

Финансовые реформы Директории открыли поистине неограниченные возможности для дальнейшего обогащения тех, кто уже был богат. Впоследствии историки подсчитали, что за все национальные имущества, проданные в годы Великой французской революции, государство получило не более 10 процентов их реальной стоимости. Новая буржуазия учинила настоящий грабеж имущества бывшей церковной и дворянской знати.

Но если нувориши все больше обогащались, то положение беднейших слоев народа стало поистине отчаянным. Урожай 1795 года был плохим, и зерно почти не поставлялось на рынки. Вот в этой-то обстановке голода и нищеты, с которыми соседствовала кричащая роскошь нуворишей, и зародился знаменитый Заговор во имя равенства, или заговор Бабефа.

Гракх Бабеф, происходивший из семьи сборщика податей, еще до революции был знаком с коммунистическими теориями, сочувствовал им, но не считал их практически осуществимыми.

В первые годы революции Бабеф Гракх Бабеф был ревностным поборником «аграрного закона», требовал уравнительного передела земли. Однако уже в 1793–1794 годах он стал склоняться к мысли о том, что для достижения фактического равенства недостаточно переделить землю, а надо сделать ее общим достоянием.

Начало Заговору во имя равенства было положено в 1795 году, в тюрьмах Арраса и Парижа, где томились бывшие «террористы». Именно здесь встретились Бабеф, Дарте, Буонарроти и многие другие участники заговора. Характерно, что важнейший программный документ движения «Манифест плебеев» Бабеф написал именно в Аррасской тюрьме. Манифест заканчивался призывами: «Народ! Пробудись, выйди из своего оцепенения. Пусть это произведение станет сигналом, станет молнией, которая оживит, возродит всех. Пусть народ узнает подлинную идею равенства. Пусть будут низвергнуты все эти старые варварские учреждения… Пусть будет нам видна цель общества, пусть будет видно общее благоденствие».

После декрета Конвента от 26 октября 1795 года о всеобщей амнистии Бабеф и его друзья вышли из тюрьмы и некоторое время вели вполне легальную деятельность. Они приняли участие в организации Клуба Пантеон и заняли в нем видное положение. Члены клуба собирались в зале старинного, заброшенного монастыря Святой Женевьевы, находившегося недалеко от Пантеона, а иногда – в подземелье этого монастыря. Со временем общество выросло до двух тысяч человек.

В ноябре 1795 года Бабеф возобновил издание газеты «Народный трибун», в которой открыто излагал свои коммунистические взгляды и призывал к новой революции. После публикации «Манифеста плебеев» в «Народном трибуне» было возбуждено судебное преследование Бабефа. Однако разбирательство окончилось его оправданием. Бабеф продолжил выпуск своей газеты.

В начале 1796 года в Париже начались стачки. Печатники, грузчики, литейщики, столяры, шляпочники бросили работу, требуя повышения заработной платы. Правительство арестовало вожаков, заменяя забастовщиков штрейкбрехерами из солдат. Все чаще полиция стала сообщать о намерении рабочих выступить против «шайки, которая изводит народ голодом вот уже 18 месяцев». Среди рабочих начали раздаваться призывы поголовно перерезать всех менял и ростовщиков, махинациям которых приписывалось обесценивание денег.

На заседаниях Клуба Пантеон политика Директории подвергалась все более резкой критике. В начале февраля 1796 года министр юстиции возбудил новое дело против редактора «Народного трибуна», но открыть местонахождение Бабефа не удалось. Тогда арестовали его жену, обвинив ее в укрывательстве мужа. Арестованную держали в тяжелейших условиях и после допроса предъявили обвинение в заговоре против правительства. Бабеф же в это время кочевал по квартирам своих друзей.

Один из ближайших друзей Бабефа прочитал на заседании Клуба Пантеон статью, в которой критиковалась вся господствующая правительственная система. Директория объявлялась главной виновницей всех бедствий французской нации. Сами директора назывались тиранами, изменниками и узурпаторами. Чтение статьи закончилось аплодисментами. Директорию тот час же известили обо всем, и 7 вантоза IV года (26 февраля 1796 года) вышло предписание закрыть клуб. На другой день это предписание выполнил Бонапарт, который был тогда командующим Внутренней армией.

Бабувисты (сторонники Бабефа) тем временем сколотили повстанческую организацию, которая должна была подготовить свержение Директории Во главе этой организации стояла Тайная директория, своего рода повстанческий комитет, образованный 10 жерминаля IV года (30 марта 1796 года)

В заговоре участвовали робеспьеристы, такие, как Филипп Буонарроти, Шарль Жермен, Александр Дарте (один из виднейших деятелей якобинской диктатуры в департаменте Па-де-Кале), Феликс Лепелетье (брат убитого члена Конвента Мишеля Лепелетье), Антонель (бывший член Законодательного собрания, при якобинской диктатуре – член парижского Революционного трибунала), Сильвен Марешаль (известный атеист, активный деятель революции)

«Ничем не ограниченное равенство, максимальное счастье для всех, уверенность в его прочности – таковы были блага, которые Тайная директория общественного спасения хотела обеспечить французскому народу» – писал Филипп Буонарроти.

При подготовке к выступлению повстанческий комитет разделил Париж на 12 округов Во главе каждого из них был поставлен «тайный агент» из числа виднейших деятелей парижских секций В обязанности «агентов» входило следить за общественным мнением, организовывать собрания в округе, вербовать новых сторонников Ни один из «агентов» не знал состав Тайной директории Связь между ними и директорией осуществлял специальный «агент связи», каковым являлся Дидье.

Был создан также Военный комитет Одним из руководителей военной организации стал Жан Россиньоль, рабочий-ювелир, первый генерал-плебей, одно время стоявший во главе всех армий, действовавших в Вандее.

Бабувисты вербовали сторонников и в войсках, в частности, в Гренельском лагере расположенном в пригороде Парижа Им удалось также склонить на свою сторону Полицейский легион Бабувисты заключили соглашение и с бывшими депутатами Конвента из группы Амара, в которую входили Вадье, Ро-бер Ленде, герой Варена Друэ и некоторые другие из бывших депутатов Конвента, мечтавшие о восстановлении конституции 1793 года.

На заседаниях Тайной директории были обсуждены и приняты программные документы движения «Акт о восстании», «Проект экономического декрета», «Декрет об управлении» и другие, в которых излагались социальные и политические цели восстания.

В «Акте о восстании» давался план восстания, определенные экономические меры в случае успеха реквизиция пекарен, раздача хлеба, конфискация имущества контрреволюционеров, вселение бедноты в их дома, возвращение вещей из ломбардов Власть должна была перейти в руки нового собрания.

«Солнце светит для всех, а земля ничья, – говорилось в „Акте“, – идите же, друзья мои, опрокидывайте, свергайте это общество, которое не желает знать нас Берите повсюду то, что вам подойдет Излишек по праву принадлежит тому, у кого ничего нет1 И это не все, друзья и братья Если вашим благородным усилиям противопоставят конституционные барьеры, опрокидывайте и барьеры и конституции Безжалостно убивайте тиранов, патрициев, золотой миллион, всех безнравственных людей Вы – народ, настоящий народ, единственный народ, достойный пользоваться благами этого мира»

Незадолго до выступления Бабеф напечатал и выпустил в свет отдельной листовкой «Изложение доктрины Бабефа» В этом документе, который был широко распространен в городе, в простых, доступных выражениях автор выразил сущность своего учения.

[indent]1. Природа дала каждому человеку равное право на пользование всеми благами.[/indent]
[indent]2. Цель каждого общества – защищать это равенство, на которое часто посягают сильные и злые люди, и увеличивать при содействии всех сумму общих наслаждений.[/indent]
[indent]3. Природа наложила на каждого человека обязанности трудиться, никто не может безнаказанно избавить себя от труда.[/indent]
[indent]4. Труд и наслаждение должны быть общими.[/indent]
[indent]5. Существует угнетение там, где один надрывается в работе и терпит во всем недостаток, в то время как другой утопает в изобилии, ничего не делая.[/indent]
[indent]6. Никто не может, не совершая преступления, присвоить себе в исключительное пользование блага земли и промышленности.[/indent]
[indent]7. В истинном обществе не должно быть ни богатых, ни бедных.[/indent]
[indent]8. Богатые, не желающие отказаться от излишка в пользу неимущих, враги народа.[/indent]
[indent]9. Никто не имеет права посредством сосредоточения в своих руках всех материальных средств лишать других необходимого для их счастья просвещения просвещение должно быть общим.[/indent]
[indent]10. Цель революции – уничтожить неравенство и восстановить общее счастье.[/indent]
[indent]11. Революция еще не закончена, потому что богатые захватывают все блага и пользуются исключительной властью, в то время как бедные работают, как настоящие невольники, изнывают в нищете и ничего не значат в государстве.[/indent]
[indent]12. Конституция 1793 года является истинным законом для французов, потому что народ торжественно утвердил ее.[/indent]

Бабувисты подчеркивали свою вражду только к крупной собственности богатых и знатных и проявляли большую заботу о том, чтобы привлечь в движение мелких собственников.

Членом Коммуны мог стать каждый француз, в том числе и богач, если он предварительно откажется в ее пользу от всего принадлежащего ему имущества Право наследования отменялось Хозяйство Коммуны должно было вестись совместными силами ее членов Все они должны были трудиться Продукты труда членов Коммуны поступали в общественные магазины и распределялись поровну Деньги упразднялись.

Бабувисты требовали восстановления конституции 1793 года, но предполагали внести в нее изменения Политические права они намечали предоставить исключительно лицам, занятым полезным трудом.

Заговор во имя равенства потерпел неудачу Еще 30 апреля 1796 года власти распустили Полицейский легион, на который бабувисты возлагали особые надежды А 4 мая к президенту Исполнительной директории Карно явился предатель Жорж Гризель, в прошлом портной, дослужившийся в армии до чина капитана, и сообщил о существовании заговора, назвал его руководителей, дал их адреса.

Первую – неудачную – попытку арестовать заговорщиков полиция сделала вечером 19 флореаля (8 мая) Через два дня по доносу предателя полиция застала Бабефа и Буонарроти на нелегальной квартире Бабеф в это время редактировал «Народного трибуна», а Буонарроти переписывал начисто текст «Воззвания к французам», в котором были такие слова «Народ победил, тирания больше не существует, вы свободны!»

Вслед за ними были арестованы почти все другие участники заговора, в том числе и член Совета пятисот Друэ.

Арестованных заключили в тюрьму. Несмотря на то что правительство старалось скрыть местопребывание арестованных, в течение нескольких дней на улицах, примыкавших к тюрьме, толпился народ.

Через некоторое время Бабефа и его соратников перевозят в Тампль. Бабеф пишет письмо Исполнительной директории, в котором попытался убедить директоров в необходимости изменить правительственную политику. «Граждане, члены Директории, управляйте в народном духе, – призывал он. – Вы знаете, в какой мере имею я влияние на… патриотов; я использую это влияние, чтобы убедить их, что раз вы за народ, они должны быть с вами едины». Разумеется, это обращение Бабефа было наивно и окончилось ничем.

Как свидетельствовал Буонарроти, на допросах Бабеф не отрицал факта существования заговора. «Я убежден самым положительным образом, – говорил он на допросе, – что нынешние правители являются угнетателями, и я сделал бы все, что в моей власти, чтобы низвергнуть их».

9—10 сентября уцелевшие участники заговора пытались поднять войска в Гренельском лагере, в пригороде Парижа, но потерпели неудачу. По делу Гре-нельского лагеря был арестован 131 человек. Военный суд приговорил 30 человек к расстрелу, но впоследствии Кассационный трибунал признал этот приговор незаконным. Аналогично были подавлены довольно многочисленные попытки выступлений в других городах.

Бабефа и его друзей судил специально учрежденный в Вандоме Верховный суд (поскольку среди обвиняемых находился член Совета пятисот Друэ). Всего к суду были привлечены 65 человек, но 18 из них удалось скрыться, в том числе Друэ, Роберу Ленде, Россиньолю. На скамье подсудимых оказались 47 человек. Обвиняемых перевезли в Вандом в железных клетках, их жены шли за ними пешком.

В октябре 1796 года начался суд, который продолжался около шести месяцев Вандом был заполнен войсками и полицией. Несколько батальонов расположились прямо около тюрьмы и суда.

Всем подсудимым было предъявлено обвинение в принадлежности к заговору, имевшему целью вооруженное восстание, ниспровержение Директории и восстановление конституции 1793 года. Однако из 47 подсудимых были признаны виновными лишь 9 человек Бабефа и Дарте приговорили к смертной казни, остальные семь, среди них и Буонарроти, – к ссылке.

Когда объявили приговор, Бабеф и Дарте попытались покончить с собой, ударив себя в грудь ножами, которые сделали из принесенной сыном Бабефа проволоки. Однако самоубийство не удалось – ножи, лишь ранив Бабефа и Дарте, сломались.

Приговоренных перевезли в тюрьму. Бабеф провел целый день в ужасных мучениях кусок железа застрял у самого сердца. Он еще успел написать своей семье письмо, заканчивающееся словами: «Прощайте же еще раз, мои горячо любимые, мои дорогие друзья. Прощайте навсегда. Я погружаюсь в сон честного человека».

27 мая 1797 года Бабефа и Дарте гильотинировали.

Идеи и дела Бабефа сохранил в памяти потомства Филиппе Буонарроти, опубликовавший в 1828 году в Брюсселе книгу «Заговор во имя равенства, именуемый заговором Бабефа»


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:47:32 | Сообщение # 49
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ 18 БРЮМЕРА
Франция. 9—10 ноября 1799 года

16 октября 1799 года в Париж прибыл Бонапарт, который еще 23 августа с двумя фрегатами и 500 человек охраны (а также с лучшими генералами) уехал из Египта, оставив там на верную гибель свою армию.

Во Франции в ту пору не было генерала более популярного, чем Бонапарт. Подавляющему большинству французов он вовсе не представлялся полководцем, потерпевшим неудачу в Египте Напротив, он был в их глазах генералом, которому сопутствовала лишь победа и который к своей прежней славе «освободителя Италии» добавил новую славу «освободителя Египта». Теперь мало кто уже сомневался, что в кампании 1800 года будут одержаны не менее славные победы, чем во время итальянского похода в 1796–1797 годах. Националистический угар захлестнул страну, и именно волны этого угара вознесли Бонапарта к вершинам власти. Население, напуганное угрожающим положением Франции, видело в нем единственного спасителя и встречало его ликованием. Резюмируя впечатления тех дней, газета «Монитер» писала: «Все были как во хмелю. Победа, всегда сопутствовавшая Бонапарту, на этот раз его опередила, и он прибыл, чтобы нанести последний удар гибнущей коалиции».

Вся Франция говорила о предстоящем государственном перевороте. Основанием для этого являлось всеобщее недовольство. Государство было почти парализовано постоянными выборными кампаниями Каждый год переизбиралась треть состава Советов и один из пяти членов Директории. После выборов 1799 года значительно усилились роялисты, с одной стороны, и сторонники радикальной партии, Горы, – с другой.

30 прериаля VIII года (18 июля 1799 года) неоякобинское большинство принудило уйти в отставку трех Директоров, поставив на их место новых. Гойе, Мулена и Роже-Дюко. Оставшиеся Баррас и Сиейс опасались за свои кресла. Директория погрязла в интригах В результате Роже-Дюко принял сторону Сийеса, которому все больше потворствовал и Баррас.

В салонах нуворишей и в прессе все чаще критиковали конституцию III года и даже требовали ее пересмотра. Рупором этих общественных кругов явился Сийес, который преследовал вполне определенную цель, произвести пересмотр конституции III года, изменить структуру и состав правительства, обеспечив себе в нем первую роль.

«Если бы кто пожелал выразить в самых кратких словах положение вещей во Франции в середине 1799 года, тот мог бы остановиться на такой формуле, в имущих классах подавляющее большинство считало Директорию со своей точки зрения бесполезной и недееспособной, а многие – определенно вредной, для неимущей массы как в городе, так и в деревне Директория была представительницей режима богатых воров и спекулянтов, режима роскоши и довольства для казнокрадов и режима безысходного голода и угнетения для рабочих, батраков, для бедняка-потребителя, наконец, с точки зрения солдатского состава армии Директория была кучкой подозрительных людей, которые составляют армию без сапог и без хлеба и которые в несколько месяцев отдали неприятелю то, что десятком победоносных битв завоевал в свое время Бонапарт. Почва для диктатуры была готова», – пишет российский историк Е.В. Тарле.

В конституции III года предусматривалась возможность ее пересмотра. Но процедура была столь сложной и требовала столь длительного времени (до 9 лет!), что «законный» путь ее пересмотра отпадал. Оставался государственный переворот при участии армии, ее верхушки, популярного генерала, который должен был стать «шпагой» в руках «головы» (по выражению Сийеса).

Летом 1799 года принять участие в перевороте согласился честолюбивый Жубер, соратник Бонапарта по итальянскому походу 1796–1797 годов. Но Сийес решил, что этому генералу недостает популярности, и добился его назначения командующим Итальянской армией, чтобы он разбил Суворова и покрыл себя еще большей славой, чем Бонапарт. Однако в знаменитой битве при Нови Суворов разгромил Итальянскую армию, а сам Жубер погиб. Тогда Сийес начал переговоры с Макдональдом, Моро, но те колебались.

Тем временем обострилась обстановка внутри Франции. 14 октября вандей-ские мятежники захватили Мане, а затем Нант. Правда, их немедленно изгнали из этих городов, однако дерзкая вылазка произвела потрясающее впечатление на страну.

Для Сийеса Бонапарт казался счастливой находкой. «Вот нужный вам человек», – заметил Моро, узнав о возвращении Бонапарта. Было очевидно для всех, что именно Наполеон, чья популярность столь велика, а влияние на армию, известную своими якобинскими настроениями, столь сильно, может склонить войска пойти против парламента.

В высших кругах Бонапарт сразу почувствовал крепкую опору. Крупные финансисты и поставщики откровенно предлагали ему деньги. Банкир Калло принес генералу сразу 500 тысяч франков. Министр полиции Фуше быстро сообразил, на кого он должен ориентироваться, и поэтому полиция не мешала заговорщикам. Военный министр Бернадот не дал вовлечь себя в заговор, но остался пассивным наблюдателем. Напротив, командующий парижским гарнизоном Лефевр и многие другие высшие офицеры приняли в нем самое активное участие. В планы заговорщиков были посвящены председатель Совета старейшин Лемерсье и многие его члены. Свои услуги предложил Бонапарту Та-лейран, который до недавнего времени занимал пост министра иностранных дел Планам путча благоприятствовало и то обстоятельство, что председателем Совета пятисот стал Люсьен Бонапарт, младший брат Наполеона.

Сиейс, совершенно беспомощный в практической политике, серьезно полагал, что Наполеон будет следовать своим словам: «Вы голова, а я – руки для всего остального». На встрече Бонапарта с Сиейесом и Талейраном, который, не привлекая к себе особого внимания, держал в своих руках нити заговора, была определена программа действий. Серьезного сопротивления со стороны большинства Советов заговорщики не ожидали, но очень боялись того, как бы в ход событий не вмешались парижские предместья. Поэтому решающий акт всей операции – роспуск Советов – было намечено провести не в Париже, а в одной из загородных резиденций бывшей королевской семьи.

Рано утром 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 года) в парижском особняке Бонапарта собрались верные ему генералы и офицеры: Мюрат и Леклер, женатые на его сестрах, Бернадот, Макдональд, Бернонвилль и другие. Бонапарт заявил им, что настал день, когда необходимо «спасать республику». Генералы и офицеры вполне ручались за свои подразделения. Во всех стратегически важных пунктах Парижа, у Тюильри, в других местах, под предлогом смотра были выставлены части парижского гарнизона. Командовали ими верные Бонапарту офицеры.

Необычно рано, в 7 часов утра, в Тюильри собрался Совет старейшин. От имени комиссии инспекторов зала депутатам сообщили о раскрытии в Париже «якобинского заговора», угрожающего республике. В обстановке шума и смятения был принят декрет о переводе Советов «в целях обеспечения их безопасности» из Парижа в Сен-Клу, где они должны собраться завтра, и о назначении генерала Бонапарта командующим войсками в Париже и его окрестностях. Протестовать не посмел никто.

Получив этот декрет, Бонапарт объявил собравшимся у него генералам и офицкрам, что принимает на себя верховное командование в Париже.

Он направился к Тюильри, где его приветствовали стянутые туда полки. В Совете старейшин Бонапарт произнес несколько не очень связных слов. Присутствующие, правда, запомнили фразу. «Мы хотим республику, основанную на свободе, на равенстве, на священных принципах народного представительства. Мы ее будем иметь, я в этом клянусь».

Затем Бонапарт вышел на площадь, чтобы произвести смотр войскам. Еще по дороге, в саду Тюильри, секретарь Барраса Ботто сообщил ему, что этот могущественнейший когда-то член Директории ждет его в Люксембургском дворце. И тут Бонапарт, обращаясь не столько к Ботто, сколько к окружившей их толпе, произнес гневную обличительную речь по адресу Директории: «Что вы сделали с Францией, которую я вам оставил в таком блестящем положении? Я вам оставил мир, а нашел войну! Я вам оставил победы, а нашел поражения! Я вам оставил миллионы из Италии, а нашел нищету и хищнические законы! Что вы сделали со ста тысячами французов, которых я знал, моими товарищами по славе? Они мертвы!»

Бонапарт не пошел к Баррасу, а послал к нему Талейрана с предложением добровольно подписать прошение об отставке Таких политиков, как Баррас, – умных, смелых, тонких, пронырливых, да еще на столь высоком посту, – было не так много. Но с именем этого директора французы связывали беззастенчивое воровство, неприкрытое взятничество, темные аферы с поставщиками и спекулянтами. Бонапарт решил, что Баррас ему не союзник.

Утром о своей отставке заявили Сийес и Роже-Дюко, участники заговора. Поняв, что игра проиграна, Баррас подписал прошение об отставке, его усадили в карету и под эскортом драгун отправили в поместье Гробуа. Два других члена Директории – Гойе и Мулен – пытались сопротивляться перевороту, но были изолированы в Люксембургском дворце, фактически взяты под арест. К концу дня и они написали заявления об отставке.

Первый акт переворота прошел по плану Бонапарта. Директория перестала существовать. Командование войсками в Париже было в руках Бонапарта. Однако выдержать переворот в чисто «конституционных» рамках не удалось. Если Совет старейшин проявлял покорность, то в палате народных представителей, Совете пятисот, около 200 мест занимали якобинцы, члены распущенного Сийесом Союза друзей свободы и равенства. Среди них были такие, кто призывал истреблять тиранов гильотиной, а там, где нельзя, – «кинжалом Брута».

19 брюмера (10 ноября) в Сен-Клу, в дворцовых апартаментах, примерно в час дня собрались оба Совета. Ко дворцу было стянуто до 5 тысяч солдат. Бонапарт и его приближенные ждали в соседних залах, пока советы вотируют нужные декреты, поручающие генералу выработку новой конституции, а затем разойдутся. Но время шло, а нужное решение не принималось.

В четыре часа дня Бонапарт вошел в зал Совета старейшин. Депутаты потребовали от него объяснений: действительно ли существует заговор против республики и не являются ли вчерашние события нарушением конституции? Бонапарт ответил на это обвинение дерзостью: «Конституция! К лицу ли вам ссылаться на нее? Вы нарушили ее 18-го фрюктидора, нарушили,22-го флореа-ля, нарушили 30-го прериаля. Конституция! Ею прикрывались все партии и все они нарушали ее. Она не может более служить вам средством спасения, потому что она уже никому не внушает уважения». Бонапарт вновь клялся в своей преданности республике, отвергал обвинение в желании установить «военное правительство» и заверял, что как только минуют опасности, заставившие возложить на него «чрезвычайные полномочия», он откажется от них. Он грозил также людям, «которые хотели бы вернуть нам Конвент, революционные комитеты и эшафоты».

Затем Бонапарт, окруженный генералами и гренадерами, появился в Совете пятисот. Собрание, где преобладали якобинцы, негодовало. За сутки, прошедшие с начала так стремительно развернувшихся событий, депутаты Законодательного корпуса пришли в себя. Ораторы громогласно обвиняли Бонапарта в измене, угрожали объявить его вне закона. Депутаты окружили генерала, хватали за воротник, толкали Низкорослый, тогда еще худой, никогда не отличавшийся физической силой, нервный, подверженный каким-то похожим на эпилепсию припадкам, Бонапарт был полузадушен возбужденными депутатами. Председатель Люсьен Бонапарт тщетно пытался утихомирить собрание. Гренадеры окружили изрядно помятого генерала и вывели его из зала. Возмущенные депутаты возвратились на места и яростными криками требовали голосовать предложение, объявлявшее Бонапарта вне закона.

Если бы депутаты немедленно вотировали этот декрет, то, может быть, события этого дня сложились бы иначе. Но депутаты затеяли присягу в верности конституции III года с вызовом каждого на трибуну. На это ушло много времени, чем воспользовался Люсьен Бонапарт. Он бросился на площадь и обратился за помощью к солдатам, заявив, что их генерала хотят убить. «Что касается меня, – добавил Люсьен, – то клянусь, что поражу в самое сердце своего собственного брата, если он занесет руку на свободу французов!» Громким голосом Мюрат отдал приказ: «Вышвырните всю эту публику вон!»

Под барабанную дробь отряд гренадер с Мюратом и Леклерком во главе ворвался в оранжерею, где заседал Совет пятисот. По свидетельствам очевидцев, пока грохот барабанов быстро приближался к залу заседаний, среди депутатов раздавались голоса, предлагавшие сопротивляться и умереть ца месте. Но, когда гренадеры с ружьями наперевес вторглись в зал, депутаты з панике бежали. Вся сцена продолжалась не более пяти минут. Совет старейшин разгонять не пришлось. Его депутаты разбежались сами.

В тот же вечер Люсьен Бонапарт собрал в оранжерее большую часть членов Совета старейшин и не более 30 членов Совета пятисот, которые признали себя правомочным большинством Законодательного корпуса и приняли ряд декретов, юридически оформивших результаты государственного переворога Было объявлено, что Директория прекратила свое существование. Из Законодательного корпуса, заседания которого якобы были лишь «отсрочены» (в действительности он уже больше не собирался), исключались 62 депутата, обвиненные в «эксцессах». Исполнительная власть вручалась трем временным Консулам Французской республики – Сийесу, Роже-Дюко и Бонапарту. Советы были заменены двумя Законодательными комиссиями, по 25 членов в каждоИ; уполномоченными утверждать законы, представляемые консулами.

Франция была у ног Бонапарта. В два часа ночи три консула Принесли присягу в верности республике. Поздно ночью Бонапарт уехал из Сец-Клу.

Сиейсу приписывают фразу: «…я сделал 18 брюмера, но не 19-е». Действительно, переворот был подготовлен Сиейсом, а на следующий день Узурпирован Бонапартом. 18-го власть находилась в руках Сиейса, а Бонапарт был только нужной ему шпагой, а 19-го шпага вышла из повиновения: она сама стала властью.

После переворота Бонапарт действовал решительно. Попытка Сийеса> ис пользуя новую конституцию, присвоить генералу титул «почетного Избирателя» и сделать из него лишенный власти символ, провалилась. Вопреки замыслам Сийеса в течение недели была подготовлена другая конституция, составленная в соответствии с принципом Бонапарта: «Конституции должны быть короткими и неясными». Отныне во главе государства стояли три консула. Первый консул – а это был Бонапарт – получал фактически диктаторские полномочия. Как и оба соконсула, он избирался Сенатом на десять лет, оба соконсула выполняли лишь совещательную функцию. Только объявление войны и мира было компетенцией не Первого консула, а законодательного органа. Зато право законотворчества являлось прерогативой Первого консула и только он мог назначать министров, генералов и т. д.

Бонапарт был настолько уверен в своих позициях, что в январе 1800 года вынес конституцию на всенародное обсуждение. И победил с впечатляющим результатом – три миллиона «за» и лишь 1562 голоса «против». В прокламации, выпущенной 15 декабря 1799 года, Бонапарт заявлял, что «революция вернулась к своим исходным принципам. Она завершилась».

Поскольку предлогом для переворота 18 брюмера послужила мнимая опасность со стороны якобинцев, то консульским постановлением от 20 брюмера объявлялись «вне закона» и подлежали высылке в Гвиану тридцать четыре бывших якобинца, в том числе Арен, Ф. Лепелетье, Дестрем, а девятнадцать других лиц предписывалось интернировать в Ла-Рошель. Однако это постановление уже через пять дней было отменено. Ограничились тем, что указанные лица были отданы под надзор полиции.

В Париже переворот 18 брюмера не встретил сопротивления. Парижские санкюлоты отнеслись с полным равнодушием к свержению непопулярного режима Протесты против событий 18–19 брюмера раздались лишь в некоторых департаментах, где еще сохранялись якобинские клубы. Но все призывы взяться за оружие не нашли отклика в народе.

Среди военных существовали определенные иллюзии в отношении Бонапарта. «Эта удивительная и благородная революция прошла без всяких потрясений… Общественное мнение на стороне свободы; повторяются лучшие дни французской революции… Мне казалось, что я снова переживаю 1789 год», – так комментировал события 18–19 брюмера генерал Лефевр.

Жюльен-младший также считал, что, свергнув Директорию, Бонапарт спас и революцию, и республику. Ему казалось, что у генерала нет теперь иной опоры, кроме республиканцев. «Бонапарта могут спасти только республиканцы, и только он может спасти их», – писал он.

Но с наибольшей радостью встретили переворот 18 брюмера те, кто лучше всех понимали его подлинный смысл: банкиры, заводчики, поставщики армий. Газета «Монитер» писала по этому поводу: «Совершившиеся изменения встречены с удовлетворением всеми… В особенности им аплодируют негоцианты; возрождается доверие; восстанавливается обращение; в казну поступает много денег». И эти надежды не были обмануты.

Государственный переворот 18–19 брюмера VIII года современники назвали «революцией 18 брюмера». Но это была не революция. Иллюзией оказались надежды тех, кто видел в Бонапарте защитника революции и республики. На смену режиму Директории пришла бонапартистская диктатура, главной опорой которой была верхушка армии.


 
« Алиюсуф » Дата: Вторник, 18 Январь 2011, 19:48:54 | Сообщение # 50
Любознательные
Алиюсуф
«Проверенные»
Сообщений: 155
Замечания: ±
Статус Настроения: [редактировать]
Отсутствует


ЗАГОВОР – ПРОТИВ ПАВЛА I
Россия, Санкт-Петербург. 1801 год

Заговоры против Павла тлели все годы его правления. Он доводился внуком старшей дочери Петра Великого Анне и, соответственно, внучатым племянником императрице Елизавете Петровне. Судя по всему, Петр Федорович (будущий Петр III) вряд ли был отцом Павла. Сама Екатерина намекала на отцовство своего фаворита Сергея Салтыкова. Современники свидетельствовали и о портретном сходстве…

Сорок два года дожидался Павел власти. Отношения с матерью были, мягко говоря, сложными. Екатерина не допускала сына к государственным делам. Более того, в последние годы вынашивала идею передачи престола через голову Павла его сыну Александру.

Нрав «русского Гамлета», как поэтично называли Павла, был странен. Дождавшись престола, Павел начал с того, что Севастополь переименовал в Ахти-яр, запретил вальс и ношение бакенбардов и, выкорчевывая память о ненавистной матери, отнявшей трон у его отца, обрушил гнев на ее любимцев – и живых, и мертвых.

Павел получил прекрасное по тем временам образование, но увлекался, как и отец, прусскими военными порядками и личностью короля Фридриха Великого. Был ироничным, веселым светским львом, но временами впадал в приступы дичайшего раздражения, когда по пустяковому поводу кричал, топал ногами, мог с тростью наперевес погнаться за кем-то, кто вызвал его гнев. Эти резкие перепады настроения и породили множество легенд о самодурстве императора. Первый брак Павла был неудачен – великая княгиня Наталья Алексеевна изменила мужу с графом Разумовским. Она скончалась при родах и погребена в Александро-Невской лавре. Второй брак с вюртем-бергской принцессой Софией-Доротеей, ставшей по принятии православия Марией Федоровной, оказался вполне удачен и «плодотворен» – у супругов родилось 10 детей, будущее династии было обеспечено.

За четыре года своего правления император предпринял целый ряд мер, действительно необходимых и нашедших свое развитие и в последующие царствования. Но проблема в том, что изменения предпринимались стремительно, столь же стремительно могли быть отменены, как из рога изобилия сыпались регламентации – в том числе и мелочные. Чего стоят знаменитые запреты на ношение круглых шляп (признак сочувствия якобинцам!), на употребление некоторых слов, например, «общество», вместо «клуб» велено было употреблять слово «собрание», «отечество» – «государство», «стража» – «караул» и т. д.

Современники объясняли цареубийство 11 марта 1801 года сословной политикой Павла I: нарушением статей «Жалованной грамоты» 1785 года, репрессиями против офицерского корпуса, политический нестабильностью в стране, ослаблением гарантий дворянских свобод и привилегий, разрывом дипломатических отношений с Англией, наконец, неспособностью монарха управлять империей. Правительство Павла I действительно формально нарушило статьи «Жалованной грамоты», запретив губернские собрания дворян и введя для них телесные наказания. Но последние применялись в исключительных случаях, только по обвинению в политических преступлениях и только после лишения дворянского звания.

Хотя наказанных телесно дворян насчитывалось не больше десятка, все эти случаи были известны и осуждались как в великосветских салонах, так и в гвардейских казармах. Молва связывала их исключительно с деспотизмом императора.

Неясным остается вопрос о масштабах тогдашних репрессий. Воспоминания современников полны свидетельств об отставках, арестах, экзекуциях, лишении дворянского достоинства, наконец, ссылках, в том числе и в Сибирь. Сведения о числе пострадавших противоречивы: более 2,5 тысячи офицеров – по данным Валишевского, более 700 человек – по Шильдеру; наиболее авторитетны подсчеты Эйдельмана: посажены в тюрьму, отправлены на каторгу и в ссылку около 300 дворян, не считая массы других, наказанных менее жестоко, общее же количество пострадавших превышает 1,5 тысячи человек. В Сибирь дворяне ссылались весьма редко, чаще – в имения, в провинцию, в армейский полк.

Первые «конспирации» против Павла относятся к 1797–1799 годам, и тогда уже в них был замешан наследник – великий князь Александр.

В 1800 году стал сплетаться заговор, в конце концов стоивший императору жизни. Главную роль в нем играли граф Никита Петрович Панин, адмирал Осип Михайлович де Рибас и граф Петр Алексеевич фон дер Пален.

Видимо, Панин был идейным вдохновителем заговора. В письме Марии Федоровне он признается в той видной роли, которую сыграл в событиях 11 марта, и указывает на мотивы своего участия в них, из которых главнейший – «ему не за что быть признательным». Именно Панин попытался привлечь к заговору Александра. Саксонский резидент в Петербурге К.-Ф. Розенцвейг, ссылаясь на устные свидетельства самого Панина, сообщал, что тот осенью 1800 года начал тайные переговоры с князем Александром о введении регентства по примеру Англии, где наследный принц, парламент и кабинет министров контролировали безумного короля Георга III. Уже после прихода к власти Александра I шведский посол в России Стедингк докладывал своему правительству: «Панин-ский проект революции против покойного императора был в известном смысле составлен с согласия ныне царствующего императора и отличался большой умеренностью. Он задавался целью отнять у Павла правительственную власть, оставив ему, однако, представительство верховной власти, как мы это видим в Дании». По сведениям Чарторыйского, наследник обсуждал даже детали такого плана: «Павел должен был бы по-прежнему жить в Михайловском дворце и пользоваться загородными царскими дворцами… Он [Александр] воображал, что в таком уединении Павел будет иметь все, что только может доставить ему удовольствие, и что он будет там доволен и счастлив».

Но Панин в ноябре 1800 года отправился в ссылку, Рибас в начале декабря внезапно умер. Кстати, ходили слухи, что адмирала отравили заговорщики, боявшиеся, что известный своим коварством основатель Одессы решит выдать их планы Павлу. Остался один петербургский военный губернатор Пален, и, надо отдать ему должное, он мастерски справился со своим делом. Столь разветвленного и блестяще организованного заговора, осуществившегося к тому же целиком по задуманному плану, Россия, кажется, еще не знала. Многие детали паленовского предприятия до сих пор покрыты мраком.

Один из главных участников и свидетелей цареубийства генерал Левин-Ав-густ-Теофил фон Беннигсен утверждает. «Граф Панин и генерал де Рибас были первыми, составившими план этого переворота. Последний так и умер, не дождавшись осуществления этого замысла, но первый не терял надежды спасти государство. Он сообщил свои мысли военному губернатору, графу Палену. Они еще раз говорили об этом великому князю Александру и убеждали его согласиться на переворот, ибо революция, вызванная всеобщим недовольством, должна вспыхнуть не сегодня завтра, и уже тогда трудно будет предвидеть ее последствия».

Александр сперва отверг предложение, затем, поддавшись убеждениям, обещал обратить на него внимание и обсудить дело. (Его брат, великий князь Константин, оставался до последнего момента непосвященным.)

Пален взял на себя функции «технического» руководителя заговора Именно он разработал план, подобрал нужных людей. После удаления Панина он вел переговоры с Александром. Мотивы Палена – сохранить свое положение, что при непостоянном характере Павла I было мудрено. Что касается участия в заговоре английского посла лорда Уитворта, то оно выразилось в щедром финансировании этого предприятия. Многие видели у Палена золото в гинеях. В марте 1801 года, играя в карты, Пален поставил 200 тысяч рублей золотом. Для скромного курляндского дворянина, пусть и достигшего высот власти, это огромные деньги.

Среди других участников заговора – Беннигсен, братья Петр, Валериан и Николай Зубовы, генералы Талызин и Уваров, Яшвиль, Татаринов, Скарятин и многие другие. Общая численность заговорщиков достигала 60 человек, хотя о заговоре знало, конечно, большее число лиц. Интересно, что сановная аристократия (за редким исключением), как и рядовой состав гвардейских полков, не приняла участия в заговоре.

Тем временем Павел выписал из Германии 13-летнего принца Вюртембергс-кого Евгения, высказал намерение усыновить его и даже намекал на то, что именно в этом мальчике видит своего наследника.

Заговорщики, во главе с Паленом, развернули кампанию по удалению последних оставшихся верными Павлу приближенных, прежде всего Ростопчина. После отставки Ростопчина вице-канцлером вновь стал А.Б. Куракин, а Пален – членом коллегии иностранных дел, продолжая управлять Петербургом, почтовым ведомством и значительной частью армии. Путь для осуществления переворота был открыт.

Пален все чаще устрашает наследника опасной перспективой собственного будущего: дескать, все более явное безумие императора поставит перед Александром дилемму – либо престол, либо заточение и даже смерть В конце концов «удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить средства для достижения развязки, настоятельность которой он сам не мог не сознавать». Однако Александр потребовал у Палена предварительного клятвенного обещания, что не будет покушения на жизнь отца. «Я дал ему слово: я не был настолько лишен смысла, чтобы внутренно взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что она не исполнится Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уже совсем не затевать ее, и что если жизнь Павла не будет прекращена, то двери его темницы скоро откроются, произойдет страшнейшая реакция».

Павел I подозревал насчет тайных сношений Палена с Александром. Те и вправду уже обсуждали детали акции, причем наследник ручался за Семеновский полк под его командованием. Действительно, офицеры были «настроены очень решительно», но, будучи людьми молодыми и легкомысленными, нуждались в руководстве со стороны людей опытных и энергичных. Таковыми считали среди прочих братьев Зубовых и Беннигсена, находившихся тогда в опале и вне столицы.

По утверждению Палена, он сыграл на «романтическом характере» императора, убедив его великодушно простить всех опальных лиц. Трудно сказать, как обстояло дело в реальности, но 1 ноября 1800 года последовал указ, дозволявший «всем выбывшим из службы, или исключенным… вступить в оную». В результате Платон и Валериан Зубовы получили назначение на посты директоров 1-го и 2-го Кадетских корпусов, а Николай Зубов стал шефом Сумского гусарского полка.

Беннигсен приехал в Петербург «по своим делам», где уже находились или прибыли другие участники заговора, преимущественно из офицеров. Сроком исполнения сперва избрали Пасху – 24 марта 1801 года. Потом перенесли его на 15-е, а узнав о намерении Павла уволить Палена в отставку с заменой Аракчеевым, остановились на 11 марта.

По свидетельству Палена, он встретился с царем 7 марта, чтобы по обыкновению доложить о состоянии столицы. Тот был весьма озабочен, серьезен, запер дверь и, молча посмотрев на него минуты две, спросил внезапно, был ли тот здесь в 1762 году. После утвердительного ответа Павел поинтересовался, участвовал ли сановник в заговоре, лишившем его отца престола и жизни. Пален сказал, что тогда был очень молод и являлся свидетелем переворота, а не действующим лицом, и, в свою очередь, захотел узнать о причине расспросов. Царь ответил ссылкой на намерения повторить 1762 год. Пален якобы подтвердил такую догадку и даже сообщил о личном участии в заговоре, дабы узнать подлинные намерения причастных лиц. Затем добавил: «Но не беспокойтесь – вам нечего бояться: я держу в руках все нити заговора, и скоро все станет вам известно. Не старайтесь проводить сравнений между вашими опасностями и опасностями, угрожавшими вашему отцу. Он был иностранец, а вы русский; он ненавидел русских, презирал их и удалял от себя, а вы любите их, уважаете и пользуетесь их любовью». Император согласился, но советовал, «не дремать».

«На этом наш разговор, – продолжает Пален, – и остановился, я тотчас написал про него великому князю, убеждая его завтра же нанести задуманный удар; он заставил меня отсрочить его до 11-го дня, когда дежурным будет 8-й батальон Семеновского полка, в котором он был уверен еще более, чем в других остальных. Я согласился на это с трудом и был не без тревоги в следующие два дня».

11 марта в 22 часа Павел принимает пажей 1 —го кадетского корпуса (начальник Платон Зубов). Сменяется караул, вызвавшие недовольство императора конногвардейцы (полк не задействован в заговоре, лоялен по отношению к Павлу) покидают замок. Царь отправляется в свою опочивальню. Некоторое время он молится пред иконой в прихожей. Затем лейб-медик Гриве дает Павлу какое-то лекарство. Двери закрываются. Император по потайной лестнице спускается к своей любовнице Гагариной. Покои княгини находились под его личными апартаментами, к ней вела особая лестница. У Гагариной он составил записку хворающему – очевидно, «дипломатически» – военному министру Х.А. Ливену: «Ваше нездоровье затягивается слишком долго, а так как дела не могут быть направляемы в зависимости от того, помогают ли вам мушки, или нет, то вам придется передать портфель военного министерства князю Гагарину». Это был подарок мужу любовницы. Однако бумага по назначению не дошла. То был последний документ, подписанный Павлом 1. Через час, к полуночи, он поднялся к себе…

А в это время заговорщики осуществляли последние приготовления. Участники собирались на разных квартирах и для храбрости пили шампанское. После одиннадцати возлияния продолжались в пристройке Зимнего дворца. Здесь были генералы Талызин, Депрерадович, Уваров, полковники Вяземский, За-польский, Арсеньев, Волконский, Мансуров и другие – всего несколько десятков человек. Сюда приходят Пален, Зубовы, Беннигсен. Первый провозглашает тост за здоровье нового императора – Александра, приводя в смущение некоторых офицеров. В поддержку этого выступает с речью Платон Зубов. Возникает и неизбежный вопрос, как поступить с Павлом. По ряду источников, Пален отвечает французской поговоркой: «Когда готовят омлет, разбивают яйца». Кое-кто просит более полного разъяснения, а полковник Бибиков даже якобы предлагает в качестве наилучшего варианта отделаться сразу от всех Романовых. Вскоре участники вооружаются пистолетами и формируют, согласно плану, две офицерские колонны, чтобы сомкнуться в Михайловском замке. Во главе первой Пален, вторая – под началом Зубовых и Беннигсена.

Докладывают, что батальоны Преображенского полка на подходе к Летнему саду, а батальоны Семеновского полка (его караулы несут охрану вокруг замка) находятся на Невском проспекте в районе Гостиного двора.

Главная задача возлагается на колонну Беннигсена, с ним Платон и Николай Зубовы. По рассказу Беннигсена, колонна беспрепятственно дошла до покоев императора, но их осталось 12 человек, ибо остальные заблудились по дороге. Перед дверью императорской прихожей адъютант Преображенского полка Аргамаков сказал камердинеру, что ему срочно надо доложить о чем-то. Дверь открылась, и они ворвались. Камердинер спрятался, один из находившихся там гайдуков бросился на вошедших, но был остановлен ударом сабли по голове. Шум, конечно, разбудил Павла, и он еще мог бы спастись через потайную лестницу к Гагариной, но, слишком перепуганный, забился в один из углов маленьких ширм, загораживавших его кровать.

Мемуаристы по-разному описывают императора в его последние минуты. Он деморализован, едва может говорить; он сохраняет достоинство и даже встречает заговорщиков со шпагой в руке. Зубовы держатся в стороне, командует Беннигсен, замешательство, императору якобы предлагают отречься от престола в пользу сына, он отказывается, заминка, царь пытается объясниться с Платоном Зубовым (старший по чину). «Ты больше не император», – заявляет князь. Павел отвешивает ему затрещину. В этот момент Николай Зубов наносит императору удар золотой табакеркой в висок. Царь падает без чувств. Начинается свалка. Зубовы удаляются. Беннигсен со стороны наблюдает, как гвардейские офицеры бьют Павла. Чтобы прекратить отвратительную сцену и довершить дело, он предлагает воспользоваться шарфом. По одним данным, это был шарф штабс-капитана Скарятина, по другим – воспользовались шарфом самого императора.

Сам Беннингсен позже рассказывал Ланжерону: «Мы входим. Платон Зубов бежит к постели, не находит никого и восклицает по-французски: „Он убежал!“ Я следовал за Зубовым и увидел, где скрывается император. Как и все другие, я был в парадном мундире, в шарфе, в ленте через плечо, в шляпе на голове и со шпагой в руке. Я опустил ее и сказал по-французски: „Ваше величество, царствованию вашему конец: император Александр провозглашен. По его приказанию мы арестуем вас; вы должны отречься от престола. Не беспокойтесь за себя: вас не хотят лишать жизни; я здесь, чтобы охранять ее и защищать, покоритесь своей судьбе; но если вы окажете хотя малейшее сопротивление, я ни за что больше не отвечаю“. Император не ответил мне ни слова. Платон Зубов повторил ему по-русски то, что я сказал по-французски. Тогда он воскликнул: „Что же я вам сделал!“ Один из офицеров гвардии отвечал: „Вот уже четыре года, как вы нас мучаете…“

Беннигсен рассказывает, что в этот момент в прихожую ворвалась группа офицеров, сбившихся ранее с дороги. Поднятый ими шум напугал спутников Беннигсена, решивших, что это спешат на выручку царю другие гвардейцы, и они разбежались. С императором остался один Беннигсен и «удержал его, импонируя своим видом и своей шпагой». При встрече товарищей беглецы вернулись с ними в спальню Павла, в толчее опрокинули ширмы на лампу, стоявшую на полу, она потухла. Беннигсен вышел на минуту в другую комнату за свечой, и в «течение этого короткого времени прекратилось существование Павла».

Бурно отреагировала на происшедшее императрица Мария Федоровна, которая быстро оделась и потребовала допустить ее к телу супруга. Однако солдаты преградили ей путь, ведь медики спешно гримировали убитого.

Императрица продолжала требовать допустить ее к телу. Александр разрешил Беннигсену сделать это, если можно будет «обойтись без всякого шума», причем лично сопровождая ее Мария Федоровна взяла под руку Беннигсена и сперва пошла к великим княжнам и вместе с ними двинулась в царские покои Простившись с супругом, она все затягивала отъезд в Зимний и только с началом рассвета села в карету.

По решению руководителей заговора в ту же ночь подверглись аресту наиболее приближенные к Павлу I комендант Михайловского замка Котлубиц-кий, обер-гофмаршал Нарышкин, генерал-прокурор Обольянинов, командир Измайловского полка генерал-лейтенант Малютин, инспектор кавалерии генерал-лейтенант Кологривов.

Арест ожидал и фаворита – графа Кутайсова, для задержания коего был направлен наряд в дом его любовницы – актрисы Шевалье. Но граф на сей раз ушел от нее раньше обычного. Услышав шум в царских покоях, он по тайной лестнице поспешно выбежал из дворца без башмаков и чулок и так мчался по городу до дома своего друга С С Ланского, где и нашел временный приют На другой день возвратился в собственный дом, притворился больным и даже выпросил у Палена караул, опасаясь от «черни» каких-либо оскорблений.

Как же встретили в России переворот? В народе – безразлично, в дворянстве – с ликованием. Известный публицист масон Н.И Греч по своим юношеским впечатлениям рисует следующее – «Изумления, радости, восторга, возбужденных этим, впрочем, бедственным, гнусным и постыдным происшествием, изобразить невозможно. Справедливо сказал Карамзин в своей записке о состоянии России. „Кто был несчастнее Павла1 Слезы о кончине его лились только в его семействе“. Не только на словах, но и на письме, в печати, особенно в стихотворениях выражали радостные чувства освобождения от его тиранства».

Декабрист М А Фонвизин писал: «Порядочные люди в России, не одобряя средство, которым они избавились от тирании Павла, радовались его падению. В домах, на улицах люди плакали, обнимали друг друга, как в день Светлого Воскресения Этот восторг изъявило, однако, одно дворянство, прочие сословия приняли эту весть довольно равнодушно».

Рядовой лейб-эскадрона Саблукова, Григорий Иванов, на вопрос командира, присягнет ли он Александру после осмотра тела покойного монарха, ответил: «Точно так хотя лучше покойного ему не быть. А, впрочем, все одно кто ни поп, тот и батька»

12 марта был обнародован манифест. «Судьбам Всевышняго угодно было прекратить жизнь любезного родителя нашего, Государя императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца Мы, восприемля наследственно Императорский Всероссийский престол, восприемлем купно и обязанность управлять Богом нам врученный народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей, Государыни императрицы Екатерины Великия, коея память нам и всему отечеству вечно пребудет любезна, да по Ея премудрым намерениям шествуя, достигнем вознести Россию на верх славы и доставить ненарушимое блаженство всем верным подданным Нашим, которых чрез сие призываем запечатлеть верность их к Нам присягою пред лицем всевидящего Бога, прося Его, да подаст Нам Силы к снесению бремени, ныне на Нас лежащего» Подписано Александр.


 
Форум » Общение » История » СТО ВЕЛИКИХ ЗАГОВОРОВ И ПЕРЕВОРОТОВ
Страница 2 из 5«12345»
Поиск:
мини-чат
Tagis Балаболка
Инфо сайта
Инфо форума

Все права защищены! shalbuzdag-666.ucoz.ru © 2009 – 2016 ()
уЧётчик сайта